Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Ничего не найдено.

Рубрика: Победители

  • А из хвои варили чай

    Два раза в год мы вспоминаем о блокаде Ленинграда. 8 сентября – день начала блокады, 27 января – день полного снятия, день Ленинградской Победы. Но те, кому довелось жить в осажденном фашистами городе в те страшные дни, помнят об этом всегда.

    Людмиле Петровне Соколовой (Людочке Элит) было 10 лет, когда началась война, родилась она 19 октября 1931 года.
    — Мы жили на окраине Ленинграда, в Выборгском районе, недалеко от станции Удельная, – вспоминает она. – До революции наш дом принадлежал булочнику. В подвале была пекарня, на первом этаже – булочная, а на втором жила его семья. После революции в доме поселились 5 семей. Я помню, что не было ни канализации, ни водопровода. На кухне стояла дровяная плита, а две комнаты отапливались круглой печуркой. Мой папа – Петр Давыдович Элит – коммунист, латыш по национальности, изучал арабские языки. Он постоянно был в командировках в Судане, Алжире, Марокко. Дома его видели очень редко. Возможно, поэтому мы с мамой и жили у бабушкиной сестры Зинаиды Ульяновны Вакуловой.

    В школе Люся занималась танцами, до сих пор помнит, как встать в первую позицию. Летом 1941 года будущая третьеклассница и танцовщица получила путевку на море. Чемодан был собран. Бабушка Зина положила туда обновки, аккуратно упаковали и балетную пачку. Отъезд на юг был назначен на 20-е числа июня. Однако планам помешала война. В доме был репродуктор, и Людмила Петровна до сих пор отчетливо помнит речь Молотова и Сталина.
    На окраине Ленинграда бомбежки начались в первые дни войны.
    — В июле 1941 года в нашем дворе начали рыть окопы, – рассказывает Людмила Петровна. – Я помню, что они были не прямыми, а зигзагом, сверху накатом лежали бревна, а внутри – скамеечки. В этих окопах мы с подружками играли в куклы. Укладывали их в «постельку», а потом говорили: «Тревога началась, бегите в убежище!»
    С наступлением осени нам объявили, что в школе теперь госпиталь, и он уже заполнен ранеными. В третий класс мы пошли в новую четырехэтажную школу, находившуюся за Скобелевским проспектом. Отучились около недели, наверное, в эти дни немцы как раз сомкнули кольцо блокады вокруг города.

    Сентябрь 41-го радовал ребятишек хорошей погодой, солнцем и мягким осенним теплом. Кто в 10 лет думает о войне? Дети с упоением играли в классики, «третий лишний». У каждой девчонки в портфеле была припрятана скакалка. Однажды, подходя к школе, Люся услышала шум, крики, увидела машины скорой помощи. Незнакомые женщины не пускали ребят даже к воротам, сказали, уроки сегодня отменяются. Взрослые рассказывали, что видели, как до окраины города смог долететь вражеский самолет, прошел над домами на бреющем полете. Фашистский летчик, увидев на школьном дворе множество детей – в это время как раз была пересменка, – дал по ним очередь из пулемета.

    Суровой зимой 1941-42 года занятия в школе прекратились. Мама уволилась из учреждения, которое находилось на Фонтанке, и устроилась на маленький заводик поближе к дому. До войны там делали керосинки, в военное время начали выпускать тачки для подвоза артиллерийских снарядов.
    — За нашей окраиной начинались колхозные поля, – вспоминает Людмила Соколова. – Пока можно было туда добраться, женщины открывали силосные ямы и приносили в ведрах темную, почти черную силосную массу. Бабушка Зина как-то делала из нее лепешки и подсушивала их на плите. Потом мы съели обойный клей, приготовленный для ремонта – он был из натуральных рогов и копыт. Недалеко от нашего дома был парк Сосновка, там стояла зенитная батарея. Зенитчиков нужно было кормить, поэтому им разрешалось рубить молодые сосны на дрова для полевой кухни. Ветки они отдавали нам топить печурку, а из хвои мы варили «чай». Однажды мы с мамой шли за ветками, и я увидела бревно, занесенное снегом. Подумала, что оно свалилось с санок, когда кто-то вез дрова. Сказала маме: «Давай возьмем, положим на санки». Но мама схватила меня за руку: «Не смотри!». Это был человек, умерший прямо на улице.

    Еще до войны папа привез нам 3 отреза красивой ткани на платья: 2 голубых и апельсиновый. Платья сшить не успели, отрезы мы с мамой отнесли на базар и обменяли на продукты. Помню только, что за один из них нам дали пол-литровую баночку хряпы – квашеной капусты из грубых нижних зеленых листьев. Меняли даже мебель. Однажды у нас увезли шкаф с зеркальной стенкой и за него привезли ведро овощей: репы, брюквы и свеклы.
    Людмила Петровна вспоминает, как, тесно прижавшись друг к другу, дрожа от холода, сидели люди на лесенке в ожидании хлеба по карточкам. Наконец, приехала машина, все начали вставать в очередь, сидеть остался лишь один пожилой мужчина. «Дедушка, вставай, хлеб привезли», – кто-то попытался растолкать его, но тот был уже мертв.
    1 апреля 1942 года в квартире в Петроградском районе умер ее отец. 23 апреля – бабушка Зина: свои 125 грамм блокадного хлеба она делила с Людой. Лето пережили, собирая в Сосновке траву. В парке даже висели листовки с нарисованными растениями, которые можно есть. Подорожник собирать не разрешалось, вероятно, его использовали в медицинских целях.

    Одной из самых больших опасностей в холодном и голодном городе был сыпной тиф. Бригады комсомольцев ходили по домам, отправляя жителей в баню. Людмила Петровна вспоминает, как же холодно было в той бане, и даже в парилке! Выдавали немного жидкого черного мыла и тазик горячей воды. От пара помещение согревалось. В это время одежду и обувь уносили на «прожарку». После бани трудно было застегнуть пуговицы: они были расплавлены. Зато это спасало людей от вшей и, как следствие, от распространения сыпного тифа.

    Осенью 1942 года деревянный дом разрешили разобрать: нужны были дрова.
    — Нам дали ордер на комнату на улице Некрасова, – рассказывает Людмила Петровна. – Мы с мамой пошли туда. Комната была заставлена мебелью и казалась жилой: круглый стол, кровать, красивый абажур на лампе. Оказалось, что на хозяина пришла похоронка, а хозяйка умерла от голода. Стало не по себе, переезжать туда мы не хотели. В это время пришло письмо от бабушки Шуры. В самом начале войны ее эвакуировали из Карелии в Коми ССР, и она просила нас ехать к ней.
    И сейчас удивляется и восхищается Людмила Петровна работой военных почтальонов. Чтобы попасть в осажденный город, письмо пересекло линию фронта и кольцо блокады, ответ тоже дошел до адресата! Решившись на эвакуацию, стали собираться. Эшелон № 365 привез на берег, где стояла солдатская палатка. В ней устроились на ночлег. Посреди ночи раздались голоса: «Собирайтесь, судно пришло!». По железной лесенке на борт судна вскарабкались с трудом, все были очень слабы.
    — Эвакуация была назначена в Алтайский край, но мы с мамой вышли там, где нас встречала бабушка Шура, – говорит Людмила Соколова. – С ней мы поехали в Коми. Я хорошо помню пристань Айкино, деревню Коквицы. До места добрались только в ноябре, и всю дорогу, узнав, что мы из Ленинграда, нам помогали добрые люди. Даже хлеб выдавали без карточек, просто записывали это на эвакуационном листке. Но, когда приехали, не сложились отношения с местными жителями: в деревне жили одни староверы, мы для них были совершенно чужими. Не дай Бог сказать при них, что я пионерка! Даже воды мы не могли набрать: все колодцы в деревне были закрыты на замки. Помогло только обращение к председателю колхоза. Тогда нам выделили один колодец, но староверы вовсе перестали к нему подходить.
    Выжить в чужом, оказавшимся неприветливым краю, помогла бабушкина швейная машинка и ее талант к швейному делу. Машинка «Зингер» — единственное, что взяла бабушка в эвакуацию. До революции у Александры Ульяновны Вакуловой – бабушки Шуры была своя швейная мастерская. Сама она шила великолепные шляпки, но умела и все остальное. В военное время это умение помогло семье прокормиться.

    Из-за войны и эвакуации Людмила пропустила 3 года учебы. Семилетку окончила уже в 18, поступила в техникум учиться на геолога. Ей нравилось путешествовать, ездить в командировки. Словно крылья вырастали за спиной, когда она оказывалась на вокзале с чемоданчиком в руках. Довелось Людмиле Соколовой работать на целине, проводить геологическую разведку для строительства железной дороги. Потрудилась она в Калининграде, найдя там нефть, газ и новое месторождение янтаря. Вышла замуж за уроженца села Красное Ярославской области, позднее переехали в Ярославль. Вместе с мужем вырастила сына, воспитала внука. Бережно хранит Людмила Петровна несколько фотографий, которые мама успела положить среди вещей при эвакуации. С этих снимков смотрят совсем еще молодые родители и красавица в роскошной шляпке – молодая еще бабушка Шура. Эвакуационную карточку с отметками «хлеб выдан» Людмила Петровна передала в школьный музей села Красное. После закрытия там школы она хранится в музее Туношонской школы.

    Текст: Ирина Трофимова
    фото: Ирина Трофимова и из архива Л.П.Соколовой

  • Хлебная карточка и борщ из хряпы

    В январе 2019 года наша страна отметила 75-летие со дня полного снятия блокады Ленинграда. Ярославль принял сотни тысяч жителей блокадного Ленинграда, в числе их была и Мария Сергеевна Петухова, а тогда – Маша Бучкина, которая совсем девчонкой в дни блокады трудилась на оборонном предприятии Ленинграда наравне со взрослыми.

    Родилась Мария Петухова – Маня Бучкина – в деревне Мелехово Угличского района 14 апреля 1926 года. В большой крестьянской семье была она самой младшей: у нее было три брата – Иван, Андрей и Константин и сестра Ольга.
    — Наша мама была бойкой, завербовалась на стройку, и мы уехали в Ленинград, – вспоминает она. – Начиналась Финская война. Мы жили на Обводном канале между Варшавским и Балтийским вокзалами. Родители работали, я училась в школе.
    Мария успела окончить семилетку, когда папа начал сильно болеть. Тогда родители приняли решение уехать под Ленинград, в Поповку: там жил старший брат Марии Иван. В Поповке их и застала война.

    Страшные события первых дней войны Мария помнит как во сне. Как будто кадры кинохроники: гудящие в небе над Поповкой самолеты, бегущие куда-то люди, босые девочки в разорванных платьях гонят стадо коров в сторону города. Девочки кричат, что коровы умрут, если их не подоить, и женщины спешат на помощь. Девочки засыпают прямо на земле, гнать коров им еще далеко.
    — Войну я запомнила хуже, чем ужас этих первых дней, – говорит Мария Сергеевна. – Настолько все это было страшно.
    Брат Иван приезжал из Ленинграда каждый день, рассказывал, что делается в городе. В начале августа 1941 года немцы подошли уже вплотную к Поповке, брат стал уговаривать маму ехать в Ленинград: тогда казалось, что там будет безопасно, потому что город фашистам не сдадут. Выйдя утром из дома, Бучкины увидели зарево в полнеба. В той стороне было Бологое. Отец в то время не вставал с постели, и мама отказалась оставить его. Собрала Мане в дорогу бельишко, сообразила даже зимнюю одежду положить, дала валенки. С трудом Маня и брат смогли сесть на поезд, так много людей хотело попасть в город.

    — Приехали, а Ленинград-то меня и не пускает! Проходят только те, кто там живет по документам. Но Иван, как начальник пожарной команды, прошел и меня провел, – продолжает вспоминать Мария Петухова. – Весь город был замаскирован: закрыты сеткой и мешками окна домов, памятники, статуи. Иван повез меня к другому брату – Андрею. Там встретили не радостно: кому во время войны нужна девчонка? Но Андрей сказал: «Она моей фамилии, значит, хлебную карточку получит». Так я и осталась. Андрей был на казарменном положении, работал на военном заводе и уходил на всю неделю. Его жена Елена целыми днями была на работе. Хозяйство было на мне: я гуляла с двухгодовалой девочкой, бегала на Невский покупать по карточкам продукты. Вместе с другими ребятами дежурила на крышах.
    … Начинались морозы. Ходить за продуктами стало тяжело. Маша добиралась только до ближайших магазинов, а в них мало что привозили. Немцы постоянно сбрасывали над городом листовки. Поднимать и читать их не разрешалось, но дети не думали о запрете. «Доедите бобы, получите новые гробы» – прочитали они на подобранном листке и стали смеяться: бобов в осажденном городе они даже не пробовали.

    В начале декабря чувство голода не покидало ни на минуту. Стало совсем холодно, печки в доме топить было уже нечем: дрова закончились. Даже за водой до Невы добираться стало тяжело, собирали во дворе снег и растапливали его. Брат Андрей оставил свою хлебную карточку дома, говорил, что будет питаться в рабочей столовой. Позднее выяснилось, что там не кормили. Однажды его жена Елена заявила, что Маня их объедает. Андрей выслушал и ушел. Вернулся на следующий день совсем больным, на заводе дали направление в больницу. Сестренке он успел шепнуть, чтобы она шла на завод: смог устроить ее в цех, хотя ей не было еще 16 лет.

    — Так началась новая жизнь, – вздыхает Мария Сергеевна. – На заводе мне дали рабочую хлебную карточку, и брат велел не отдавать ее Лене. Как будто знал. Елена потребовала карточку сразу, а когда я отказалась, то велела выметаться. Я так и выскочила, как была, в ботинках, а идти-то некуда! Стою и плачу. Постучалась к соседям, они пустили переночевать и посоветовали проситься в рабочее общежитие.
    Койку в общежитии получить было непросто, но делать нечего – директор завода подписал приказ. Отправилась Маня Бучкина в дальний конец завода, где еще до войны было построено огромное здание для хозяйственных нужд. На втором этаже стояли топчаны, на которых спали по двое. В конце цеха – буржуйка. У печурки, конечно же, свободного места не было, Мане достался топчан у самой лестницы. Она получила охапку сена, байковое одеяло. Проснулась утром: ни поесть, ни попить – ничего нет. Отправилась на работу. Цех поразил девочку: просторное помещение, где на стенах висели портреты рабочих, горел электрический свет, и гудели станки. Близко к станкам работающие на заводе девочки не подходили: опасно. Их обязанностью было выметать металлическую стружку и увозить ее на переработку.

    — Было так тяжело, наберешь стружку и с места тачку не сдвинешь! – вспоминает Мария Петухова. – Мы знали, что работаем для фронта. На погрузку готовой продукции нас не пускали: военная тайна.
    Самым большим удовольствием в эти дни были моменты, когда в цех привозили чан с обедом – борщом из «хряпы». Кто сейчас помнит, что это такое – «хряпа»? Только те, кто пережил страшные дни блокады, могут рассказать, что это практически несъедобное месиво делалось из перемороженных, оставшихся на поле верхних капустных листьев. Грубых, жестких. «Зубами не угрызешь», – говорит Мария Сергеевна. Раздав обед рабочим, чан можно было вылизать до блеска. Не раз после войны Мария Петухова думала, что этот чан спас ей тогда жизнь.
    Вскоре в больнице умер брат Андрей. На заводе Мане дали лошадь с телегой, старший брат в мерзлой земле выкопал могилу. По дороге с кладбища Маня и Иван увидели, что по карточкам дают горсть вермишели – для блокадного времени событие даже удивительное! Выкупили ее и прямо сухую грызли, пока шли ночевать к Елене. Там помянули Андрея, попив водички.

    — Было очень страшно без брата, – вытирая слезы, вспоминает Мария Сергеевна. – Не стало опоры, не с кем поговорить, некому рассказать о своих бедах, поделиться мыслями.
    С каждым днем становилось все тяжелее. На заводе перестали привозить обед в цех, приходилось ходить в столовую. Маня запомнила, как один из работников, выступавший с речью на каком-то собрании, рухнул как подкошенный – умер на месте. Увозить трупы тоже приходилось девочкам-подсобницам. Они же убирали снег на заводской территории, дежурили на крышах цехов во время налетов. Как-то в очереди в столовой женщина, стоявшая позади Марии, увидела вшей на шапке девочки. Исхудавшая, голодная Маня пыталась было оправдаться, но женщина сказала: «Беги скорее к директору, завтра через Ладогу пойдет машина, попросись, ты ведь совсем ребенок!». Однако директор ответил жестким отказом – комсомольцев не вывозим! Потом посмотрел на девочку внимательно и велел собираться.

    — Утром пришла я, куда сказали. Там машина, крытая брезентом. Женщины с детьми садились поближе к шоферу, потом стали забираться в кузов и мужчины. Меня посадили последней и прямо на ноги поставили тяжелый ящик, – вспоминает Мария Сергеевна. – Закрыли верх брезентом и поехали. На станции эвакуированных покормили и посадили на поезд в Ярославль. Маня ехала к сестре Ольге, не зная, жива ли она. Несколько раз поезд стоял в лесу, пережидая налеты фашистской авиации: был слышен гул самолетов. Наконец, Ярославль, станция Всполье. Маня, переночевав на вокзале, отправилась искать дом сестры. Дверь в комнату сестры была не заперта, дома были племянники девяти, шести и трех лет. Старшая, Лидочка, Марию узнала. Потом прибежала и Ольга.

    — Сестра Ольга встала в дверях, ничего не говорит: видит, сидит беспризорник, стриженый наголо, худой – кожа да кости, грязный, – рассказывает Мария Сергеевна. – Она была моей крестной, я только и смогла крикнуть: «Кока!». Ольга сжала губы, молча побежала топить печку, раздела меня, помыла и все вещи кинула в огонь.
    Несколько дней Маня пролежала в постели. Ольга плакала, глядя на нее по ночам, и тихонько шептала: «Не умирай, Маня, я покойников боюсь». И Мария постепенно поправилась. Когда сестра водила ее и детей в баню, она страшно стеснялась своей худобы, казалось, что все на нее смотрят. Когда окончательно встала на ноги, Ольга устроила ее в детский сад, где работала сама. Война продолжалась, довелось Марии Бучкиной потрудиться и на лесозаготовках, и урожай в колхозе убирать.
    День Победы встретила Маня в Ярославле.

    — Это было что-то неописуемое, – говорит она. – Все бежали в центр города, кричали, целовались со всеми подряд, знакомыми и незнакомыми.
    Через какое-то время нашлась и мама. От Ивана она и узнала о судьбе других детей.
    Как дорогую реликвию хранит Мария Сергеевна Петухова медаль «За оборону Ленинграда». В 1992 году она получила нагрудный знак «Жителю блокадного Ленинграда», а в 2005 году была официально признана участником Великой Отечественной войны.

    Текст: Ирина Трофимова фото: Ирина Трофимова и из семейного альбома М.С.Петуховой

  • Навсегда ленинградка

    12 мая Елена Алексеевна Белоусова отметит свое 80-летие. Родилась она в Ленинграде в семье врачей. Когда началась война, ей только что исполнилось 2 года. Но цепкая детская память сохранила все: в осажденном Ленинграде их семья была от первого до последнего дня. После войны Елена Алексеевна выучилась на врача и вместе с мужем, военным хирургом, проехала страну с запала на восток. Елена Алексеевна делится с «Элитным кварталом» своими воспоминаниями.

    Я родилась в Питере, на Петроградской стороне, в 5 минутах ходьбы от Петропавловки.
    Мои родители, Алексей Васильевич и Клавдия Петровна, были врачами. Папа был старше мамы, врачом прошел финскую войну, а когда началась Великая Отечественная, он работал в Ленинграде, в поликлинике. 7 ноября 1941 года папа умер после двух тяжелейших операций. Незадолго до смерти он просил маму, чтобы нас – меня и мою старшую сестру Нинель – не разлучали эвакуацией. Он наделся, что мама сумеет нас защитить. Первое, что он нам купил в 1941 году, были два маленьких детских противогаза.
    В начале войны моей маме был 41 год, в таком возрасте она осталась вдовой с двумя маленькими дочками. Мама была начальником Государственной санитарной инспекции Петроградского района, и поэтому ее оставили в Ленинграде. Всю блокаду она отработала на этой должности.

    Еще с нами жила мамина сестра Елена Петровна Цветкова. Своей семьи у нее не было, и она постоянно находилась с нами, помогая по хозяйству. Кстати, именно с нее известный художник Рудаков написал «Портрет дружинницы». Сейчас эта картина хранится в Музее истории Петербурга. Мы с сестрой считаем Елену Петровну второй нашей спасительницей. Когда началась блокада, мама уходила на работу, и мы оставались с тетушкой. А когда мы стали постарше, она водила нас в садик. В осажденном Ленинграде работали детские сады, ведь к началу блокады в Ленинграде было 400 тысяч детей. Из них большинство эвакуировали, но все равно часть деток осталась. Мы в силу возраста не понимали, насколько страшные вещи происходят вокруг.

    Говорят, что детская и женская память крепче, чем мужская. Я до сих пор помню детские передачи и сказки, которые передавали по радио для ленинградских деток. Может быть, потому, что их читал работник радиокомитета и мой двоюродный дядя Константин Константинович Миронов. Помню, как видела аэростат из окна нашего второго этажа, как дымили буржуйки – ведь отопления, воды и освещения тогда не было, как завывала сирена. Это был совершенно жуткий звук. Помню окна, заклеенные бумагой, чтобы стекла не разбились от ударной волны, огромные очереди в булочную, куда мы ходили с тетушкой. Мама рано уходила на работу и поздно возвращалась. Поэтому в очередях мы стояли с тетей.
    Представляете, даже в такие страшные годы в тех очередях никто никогда не ругался. Наверное, поэтому с малых лет ко мне пришло это осознание ленинградской культуры.
    В Ленинграде мы поначалу жили в деревянном доме, который стоял в Александровском парке. При первой же бомбежке у нас вылетели все окна. Поскольку мама была на важной работе, нам быстро дали новое жилье. Мы переехали в каменный дом, где и прожили всю блокаду.
    Сразу после окончания блокады было ликование, слезы и море радости. Я помню праздничный салют. О нем потом было написано много стихов, которые я собираю. Именно с тех пор я полюбила праздничные салюты.

    В 1956 году я окончила школу и поступила в Ленинградский мединститут на врача общей практики. Проучившись 4 года, я вышла замуж за своего дорогого супруга Юрия Владимировича Белоусова. Он к тому времени уже окончил военно-морской факультет ленинградского медицинского института и работал на Дальнем Востоке. В 1960 году он приехал в Ленинград, мы поженились и уехали на остров Русский, где Юрий уже 2 года служил военно-морским хирургом.
    Поначалу муж был хирургом в морской части, а я доучивалась во Владивостокском мединституте. Шестой курс окончила, уже будучи мамой, а потом работала акушером-гинекологом.

    На Дальнем Востоке мы жили до 1966 года, а потом нас (жены врачей и офицеров всегда говорят «нас»), а точнее, мужа перевели в Магадан.
    Там я работала в областном родильном доме, а муж – военным врачом-хирургом. Он вообще был хорошим врачом, с легкими руками. За это его любили и уважали пациенты. Но из-за постоянной занятости на работе мы проводили с нашими маленькими детьми меньше времени, чем хотелось бы, и это, конечно, меня огорчало.
    В 1972 году мы получили назначение в Бурмакино и прилетели сюда («на материк» – так у нас это называлось). Я работала акушером-гинекологом в Бурмакинской больнице, а супруг был начальником лазарета в воинской части. И все повторялось опять: за мной и за мужем то и дело приезжали «скорые» с работы и увозили нас в разные стороны. А дети оставались нас ждать. Они посмотрели на нас и решили, что не будут иметь такую профессию. Дочка Юля стала физиком-теоретиком, а сын Костя – историком. В 1985 году нам дали квартиру, и мы переехали в Ярославль.

    Я не теряю связь с Петербургом: читаю все, что связано с этим городом. Когда бываю там, не могу надышаться ленинградским воздухом. Обязательно посещаю музеи и Петропавловскую крепость, смотрю город. Я, хотя и прожила в Питере только первые 20 лет своей жизни, оставила свою душу там.
    Я получила приглашение от Ленрезерва, и в этом году в составе делегации Ярославской области мне удалось побывать в Санкт-Петербурге на мероприятиях, посвященных 75-летию полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Особенно запомнился очень трогательный праздничный концерт. Также вживую мы увидели Президента России. А недавно меня попросили написать для книги главу воспоминаний о своем блокадном детстве. Книгу планируется издать в этом году в сентябре.

    Текст: Мирон Дмитриев, фото: из личного архива Е. А. Белоусовой

  • От Украины до Берлина

    Прошел всю войну Александр Феофанович КАМЕНЕЦКИЙ. Недавно ему исполнилось 93 года, но он по-прежнему в строю: возглавляет Ярославскую областную общественную организацию «Российский Союз ветеранов» и областной совет ветеранов войны, труда, Вооруженных Сил и правоохранительных органов.

    Каменецкий Александр Феофанович награжден четырьмя государственными орденами: «Отечественной войны» II степени (1985), «За службу Родине в Вооруженных Силах» III степени), орден Дружбы, орден Мужества Украины. 29-ю медалями: среди них – «За отвагу», две медали «За боевые заслуги», «За Победу над Германией», «За освобождение Праги», медаль «За трудовую доблесть». Медаль «За труды во благо земли Ярославской» I и II степени, почетный знак Ярославской областной Думы «За вклад в развитие Ярославской области», знак отличия «За заслуги перед городом Ярославлем». В 2016 году награжден нагрудным золотым знаком и Почетной грамотой Президента Российской Федерации, наградами Российского комитета ветеранов – почетными знаками (орден) «За Заслуги в ветеранском движении», (орден) «Доблести», многими юбилейными медалями СССР и Российской Федерации в честь юбилейных дат Победы в Великой Отечественной войне, медалями Российского комитета ветеранов.
    Александру Феофановичу присвоены почетные звания: звание «Заслуженный работник здравоохранения» РФ, «Почетный радист СССР», «Почетный председатель Ярославской областной организации ОООВ «Российский Союз ветеранов», его имя занесено в Книгу Почета ОООВ «Российский Союз ветеранов».

    Александр Феофанович, вы помните, как для вас началась война?
    Мне было 15 лет. Жили мы на Украине, в городке Малая Виска Кировоградской области. Там же я восьмилетку окончил. Неподалеку от моего дома было красноармейское подразделение, охранявшее мост, и до войны я туда часто бегал. Вместе с солдатами ходил на стрельбы, меня учили приемам нападения и обороны. Потом мне все это очень пригодилось. Когда немцы начали наступать, погранзастава отчаянно защищала стратегически важный мост. Из 28 человек в живых остались только семеро и их раненый командир – лейтенант Александр Кочубей. Вместе с ним бойцы сумели отойти в лес, где мы с друзьями потом их и нашли. Мы принесли им еду и одежду. Помню, лейтенант дал нам задание: собрать оружие и боеприпасы на месте боя и разместить в надежном месте тяжелораненых. Мне же он поручил найти на заставе радиоприемник и спрятать его, что я и сделал. 1 августа 1941 года началась немецкая оккупация поселка и наша подпольная работа против фашистских захватчиков. А как только командир пошел на поправку, он организовал в лесу партизанский отряд, который назвали «Лютый». Сначала там было человек 30, потом количество возросло до 200. Нас, молодых ребят, позвали туда разведчиками.

    Как вы узнавали новости, сводки с фронтов?
    С помощью радиоприемника, который я спрятал. Мы печатали и расклеивали листовки в городе, чтобы люди знали, как на самом деле идут дела на фронтах.

    Каким было ваше первое задание?
    Помню, как фашисты с помощью предателей и националистов устроили в Малой Виске облаву на евреев. Их вывезли за 12 километров в лес. Огородили колючей проволокой, они там жили под открытым небом. Мы носили им еду, но однажды лагерь оказался пустым. Нашли записку одноклассницы: «Прощайте все. Нас повели на расстрел». Мы с товарищами решили отомстить фашистам за их гибель. Выследили передвижение на бричке двух жандармов и на проселочной дороге на них напали. Я резко схватил коня под уздцы, конь от испуга встал на дыбы… Все произошло так мгновенно, и четыре друга – Борис Ткаченко, Ваня Кудря, Саша Телятник и Ваня Озерной – навалились на жандармов и закололи ножами. Тела жандармов спрятали в лесу, а их оружие, автомат и карабин, отвезли на лодке в наш шалаш на острове, в камышах реки Высь.

    Потом мне пришлось лечить ногу: почти месяц прятался у родственницы в подвале, пока нога не зажила.

    Вам и в плену пришлось побывать?
    В декабре 1942 года во время одной из облав нас арестовали и бросили в подвал бывшего райотдела милиции. Затем перевезли в Кировоград и поместили в одиночные камеры тюрьмы, где периодически вызывали на допрос с единственным вопросом: «Что знаете о партизанах?». Допрашивали и избивали в течение двух недель. Потом большую группу подростков из тюрьмы и города загрузили в товарные вагоны и повезли в Германию. Во время одной из остановок железнодорожного состава я с товарищем пошел за водой, и нам удалось сбежать от охранника и спрятаться в товарном вагоне с углем. Нам казалось, что уже на свободе и едем в Украину, но поезд двигался из Украины, перевозил уголь в оккупированную Польшу. Ехали ночь, под утро состав остановился на станции, вокруг ни души. Спустились из вагона на землю, и тут из-за вагона вышел немец с автоматом. Увидев двух черных от угля пацанов, солдат направил на нас ствол автомата. Затем последовала комендатура, тюрьма в городе Катовице в Силезии и работа чернорабочими на сталелитейном заводе. Вместе со всеми пленными мы грузили уголь, таскали бревна, прокладывали рельсы, копали землю. Спустя два месяца пребывания в тюрьме, нас переправили в лагерь в четырех километрах от города.

    В марте 1943 года город Катовице и его окрестности стали бомбить с воздуха английские самолеты. Однажды под бомбовый удар попал и лагерь для пленных. Одна из бомб угодила в казарму охраны, другая разнесла ограждение лагеря напротив нашего барака. Мысль бежать созрела молниеносно. Мы побежали из лагеря, и ночью вышли к хутору. Нам повезло: нас приютила в доме польская семья. Когда поправились, набрались сил, глава семьи проводил до леса, дал мешок с продуктами, нож, спички, адрес своего родственника на границе с Западной Украиной, рассказал, как лучше пройти, чтобы не встретиться с немцами. Шли в темное время суток, а в дневное время скрывались, где могли. В одной деревне недалеко от городка Сандомеж попросились у добрых людей на ночлег. Пока ужинали, в деревню нагрянули немцы – колонна на автомашинах с артиллерией. Хозяева спрятали нас в погреб. Вскоре на улице поднялась стрельба. Утром немцев в деревне уже не было. Выяснилось, что на них напали советские танкисты, совершавшие рейды по немецкому тылу. Мы с моим товарищем Борисом Ткаченко пошли по следам танковых гусениц. Пройдя около двух десятков километров, услышали оклик часовых подразделения 27-й гвардейской механизированной дивизии: «Стой, стрелять буду! Руки вверх!». Отвели нас к командиру танкистов.

    А как дальше складывалась ваша служба?
    Потом я прошел проверку в особом отделе, выучился на радиста и был заброшен в тыл врага. Наш разведывательный отряд был разделен на группы по 3-4 человека. Каждая разведывала свой район, чтобы по рации передавать собранные разведчиками данные в штаб командования фронта. Но немцы узнали о нас и направили к нам батальон эсэсовцев. На одного разведчика (а нас вместе с командиром было 12 человек) приходилось до 50 фашистов. Линию фронта из нас перешли только четверо: раненый командир и нас трое. Меня тогда спасло чудо – автоматная очередь пришлась в аккумуляторы рации, так и уцелел. За участие в этой операции я получил первую свою награду – медаль «За отвагу».

    Указом Губернатора Ярославской области №169 от 04.07.2018г. за многолетнюю общественную деятельность, способствующую улучшению жизни ветеранов Ярославской области, развитие ветеранского движения и большой личный вклад в патриотическое и нравственное воспитание молодежи Александру Феофановичу Каменецкому присвоено звание «Почетный гражданин Ярославской области».

    А другие награды за какие подвиги получили?
    Медаль «За боевые заслуги» мне дали после боя в Польше, в Райхенбахе. Немцы там оказывали жестокое сопротивление. А нашей целью был католический костел – он над всем городком возвышался. Мы, разведчики, накинули на себя немецкие маскхалаты и каски и строем, открыто, через площадь, пошли к заданию. Только внутри костела нашу хитрость раскрыли, но уже было поздно. Фашистов мы смели. Конечно, немцы пытались нас из костела выкурить, даже из минометов стреляли по колокольне. Но мы выстояли. Я оттуда корректировал огонь для наших артиллеристов, они свое дело сделали, потом на подмогу подошли наши части, и Райхенбах взяли.
    В марте 1945-го мне нужно было под непрерывным огнем пробраться через минное поле с рацией к попавшему в окружение батальону. Опасность заключалась и в том, что сами окруженные не знали, будет ли кто-то к ним прорываться, и могли принять меня за немца. В общем, задача считалась невыполнимой, но мне ее удалось выполнить. После этой операции я получил вторую медаль «За боевые заслуги».

    А где вы закончили войну?
    День Победы я встретил в Праге. В Берлине тоже побывал, написал на Рейхстаге свою фамилию. После войны служил в армии, в запас уволился в 1980 году в звании полковника, а потом еще 26 лет был директором пансионата «Ярославль». ■

    Текст: Мирон Дмитриев, фото: из архива А.Ф.Каменецкого

  • Поздравления

    elitniy.ru - 05 - 6087
    elitniy.ru — 05 — 6087
    elitniy.ru - 05 - 6086
    elitniy.ru — 05 — 6086
    elitniy.ru - 05 - 6085
    elitniy.ru — 05 — 6085
    elitniy.ru - 05 - 6088
    elitniy.ru — 05 — 6088
    elitniy.ru - 05 - 6084
    elitniy.ru — 05 — 6084

  • С фотографией своего солдата

    Знакомые с детства слова песни особенно глубоко проникают в душу, когда видишь, как тысячи и тысячи участников Бессмертного полка с фотографиями своих героев нескончаемым потоком идут по центральным улицам и площадям городов. И стар, и млад объединяются в едином патриотическом порыве.

    В прошлом году более 20 тысяч ярославцев прошли от памятника Некрасову по Волжской набережной через Советскую площадь до Вечного огня. И каждый нес фотографию дедушки или бабушки, прадедушки или прабабушки и готов был рассказывать, рассказывать о своих героях, хотя, конечно, сам родился уже значительно позднее. Но память о своих фронтовиках-победителях, их подвигах в семье передавалась из поколения в поколение и вот, объединившись в Бессмертный полк, стала поистине бессмертной.

    Впервые Бессмертный полк прошел 9 Мая 2012 года в Томске: 6 тысяч человек пронесли 2 тысячи портретов. А через 2 года в рядах Бессмертного полка в разных городах страны вышли почтить память своих предков более полумиллиона человек. Сегодня к Бессмертному полку присоединились в десятках стран, где наши бывшие соотечественники 9 мая так же бережно проносят портреты своих героев-фронтовиков по центральным улицам. А в России уже миллионы людей встают сегодня в Бессмертный полк, чтобы через семейную и личную память сохранить бесценную историю поколения победителей, поколения, прошедшего через войну и спасшего мир. Круглый год на сайте Бессмертного полка пишется народная летопись войны, и каждый россиянин может оставить здесь историю своего солдата.

    К Бессмертному полку могут присоединиться все, кому дорога память о своих предках, своих фронтовиках. Для этого нужно просто взять фотографию своего солдата и прийти 9 мая на построение Бессмертного полка. В Ярославле место встречи неизменно: памятник Некрасову на Волжской набережной.

    текст: Ирина Ваганова, фото: Ирина Штольба

  • Записки фронтовика

    Когда началась война, Алексей Иванович Клемин учился на радиста. Но впоследствии ему с товарищами довелось поучаствовать в самом пекле сражений – Сталинградской битве. Сегодня он вспоминает те годы, глядя на фронтовой блокнот, который прошел с ним всю войну.

    Я призывался в сентябре 1941 года. Сначала был отправлен в Горький, где учился на радиста, но впоследствии нас перебросили в Свердловск. Поскольку у меня в то время было 7 классов образования (а это считалось достаточно много), нас учили на младший командирский состав, но закончить учебу мы уже не успели, потому что начинались тяжелые бои. Нас снова перебросили, теперь уже ближе к Сталинграду. Служил я в 109-м полку 37-й Гвардейской дивизии. Нашим командиром дивизии был генерал-лейтенант Желудев. Я участвовал и в битве за Сталинград.

    Бывали и ранения. Однажды мы ехали в эшелоне и попали под бомбежку. Из 17 вагонов того состава 5 сгорело. Бомбежка была страшная. Я тогда получил первое ранение и угодил в госпиталь в городе Ершове. После лечения мне удалось быстро вернуться на фронт и продолжать участвовать в боевых действиях. А уже в Сумской области я получил второе, более тяжелое, ранение. После него меня демобилизовали, в декабре 1943 года я вернулся домой на костылях и был уволен в запас.
    После войны до 1964 года работал счетоводом в колхозе «Красный Луч» (Ярославская область). Трудился стропальщиком на предприятии железобетонных изделий, а в 1967-88 годах был рабочим на комбинате «Красный Перекоп».

    У меня до сих пор сохранилась маленькая записная книжка-дневник, который я вел во время войны. Я купил эту книжку еще в Горьком, в октябре 1941 года. Всю войну она была со мной. В ней есть и рисунки моей рации, и описание инструкции к ней, и какие-то мысли и впечатления 40-х годов. Сейчас я иногда ее открываю и вспоминаю о тех моментах своей жизни.

  • Непреходящая память о войне

    С 19 лет Михаил Николаевич Пеймер командовал взводом «катюш». Прошел путь от лейтенанта до капитана. В конце войны, в 22 года, он уже командовал батареей. Михаил Николаевич участвовал в Сталинградской битве, освобождал Белоруссию и Литву, громил гитлеровские войска в Восточной Пруссии, был награжден множеством медалей и орденов. Даже сейчас он помнит события тех прошлых страшных лет до мельчайших подробностей.

    О воспоминаниях и Сталинградской битве
    Вы не удивляйтесь, как глубокий старик, без всяких дневников, без чьих бы то ни было подсказок, помнит имена, номера частей, даты. Мне иногда кажется, что я болен непреходящей памятью о великой войне.

    Когда о войне говорят сейчас,
    Для них это просто четыре года.
    Им невдомек, что это для нас
    Жизнь без остатка всего народа.

    72-й Гвардейский полк реактивных орудий «катюша», в котором я после окончания военного училища командовал огневым взводом, а позже помощником командира батареи, весной 1942 года воевал на Брянском фронте. И Западный фронт, и Брянский после стремительного наступления наших войск зимой 1941-42 годов под Москвой стабилизировались, перейдя в активную оборону. Мы с волнением читали сводки с Юго-Западного фронта и знали уже о неудачном наступлении, об окружении войск в Харьковском котле и о прорвавшейся огромной группировке неприятеля и стремительном его наступлении на Сталинград и Северный Кавказ.

    В числе многих соединений и частей и наш полк был спешно переброшен на берег Волги. Выгружались мы прямо в степи, севернее Сталинграда, и своим ходом добирались до переднего края, оставив тылы севернее Тракторного завода в Латошанке. Степь в Сталинграде изрезана оврагами-балками. В одной из них, балке «Хуторная», мы обосновались надолго в боевых порядках 66-й и 1-й Гвардейской армии. Лето было невероятно жарким и сухим. Нам сразу же пришлось отказаться от тактики нанесения ударов, принятой в Подмосковье. Здесь не было лесных массивов, не было дорог для таких маневров, не было времени для их выполнения. В обратном скате балки солдаты всю ночь копали аппарели (пологая площадка, насыпь или платформа для подъема/спуска техники и оружия) для орудий и тщательно маскировали позицию. С этих позиций мы долбали немцев, отвлекая на себя значительные силы, давая возможность окруженной 62-й армии сгруппироваться, получить пополнение и стоять насмерть, не пуская врага к Волге. Скажу только, что ни до Сталинграда, ни после я не видел такого накала боя. Это была не просто война, это было какое-то оголтелое сражение всеми доступными средствами. За эти 200 дней сражения от конца июля и до 2 февраля мы теряли в среднем только убитыми более 5 тысяч солдат и офицеров в сутки. Причем основные потери несли в августе-октябре. Но я заверяю вас, что сломлены мы не были. Наоборот, чем больший напор осуществлял враг, тем больше мы давали отпор, проявляя, без всякого преувеличения, массовый, небывалый героизм. После коротенькой ночной передышки войска были готовы на самые невероятные подвиги. Немцы несли ничуть не меньше потери, если не большие.

    Представляете, какой восторг царил в войсках 19 ноября 1942 года, когда фланг немцев с двух сторон были нами прорван, и огромная армия фашистов оказалась в котле. Добивали мы хваленые войска Фон Паулюса методично, уверенно, по-хозяйски. Теперь немцы несли огромные потери, нередко по ночам выходили с поднятыми руками к нашим окопам.
    Второго февраля прозвучала, наконец, команда о прекращении огня. Немцы капитулировали, сдались в плен. Это был оглушительный разгром. Нужно было жить в ту пору в нашей стране, чтобы понять величие свершившегося. А мы оглохли от наступившей тишины, медленно вылезали из блиндажей и окопов, как усталые рабочие после длительного аврала и рутины. По-настоящему мы поняли свою победу, когда полк был доставлен в Москву на переформировку, а москвичи встречали нас приветственными криками и рукопожатиями. Когда уже потом началась операция по освобождению Белоруссии и Литвы, в которой мне довелось принимать участие, я вспоминал бои за Сталинград, как великое героическое сражение, начисто лишившее фашистскую Германию инициативы, сражение, заложившее основу окончательной Победы!

    От имени моего жертвенного, но великого поколения, которого осталось уже очень мало. От имени участников битвы за Сталинград завещаю вам, внуки и правнуки, наши мечты в окопах Сталинграда. А мечтали мы не о шикарных коттеджах во Флориде и Испании, не о возможности жить в респектабельных районах Лондона, Парижа или Манхэттена, не о валютных вкладах в европейских банках. Мы мечтали о Победе, о восстановлении разрушенных городов, о превращении страны в общий цветущий парк Победы. Мечтали о любви, о будущих семьях, о детях. И еще мы мечтали, что после нашей победы страна будет свободной, ни от кого не зависящей великой державой. Смотрите же, не расплескайте наши мечты, не предайте их забвению, доделайте, добавьте свое и передайте по эстафете грядущему поколению!

     

    Героям, павшим за Сталинград,
    Пиджак вынимаю, как на парад,
    На нем чешуя орденов и медалей.
    В ладонях сжимаю «За Сталинград»,
    Командую: «Смирно» – и замираю…
    Полгода от августа до февраля,
    Полгода смертей и кромешного ада!
    Полгода ни утра, ни ночи, ни дня
    Без скрежета, грохота, канонады.
    Бомбовый визг и рев самолетов,
    Даже не слышно разрывов мины;
    Хрип из навечно простуженных глоток
    Остервенелый, неукротимый.
    Команды не слышно за грохотом боя.
    Взгляд командира: «Вперед, ребята!»
    Рывок впятером… Осталось трое…
    «Ложись!» – в ожидании контратаки…
    Забыты обиды и «тридцать седьмой»,
    «Враги» и «чекисты» в одной траншее.
    Сперва разберемся с этой войной,
    Потом – ордена, а кому – по шее.
    Немцев встречаем кинжальным огнем,
    Живые топчут погибших, как стадо.
    Мы бьемся за землю отцов, за свое,
    А фрицам какого черта здесь надо!
    Всех не убить, как бы смерть ни косила,
    Строй заполняется вместо упавших.
    Мы защитим тебя, Мать-Россия,
    Это священное дело наше!
    В этот день февраля заступаю на Пост.
    Я на вахте живых, в карауле на тризне.
    Подвиг ваш и велик, и прост:
    Бескорыстная верность Отчизне!

    Михаил Пеймер

  • Слава героям!

    Александр Константинович Егорычев прошел все горнило Великой Отечественной, участвовал в Сталинградской битве и на Курской дуге, освобождал Украину, а вернувшись домой, в Ярославль, до пенсии работал на Моторном заводе. Благодаря таким людям мы и одержали Великую Победу, наш ветеран – настоящий незаметный герой, которыми так богата русская земля.

    Я родился 12 марта 1924 года в деревне Кондратово Гаврилов-Ямского района Ярославской области – начинает свой рассказ Александр Константинович. – Выучился в школе в соседней деревне, Горе-Грязь, а затем начал работать в колхозе. В 1939 году наша семья переехала в Ярославль. Здесь, как и многие ребята тех лет, я устроился прядильщиком на фабрику «Красный Перекоп». В 1941 году, когда началась война, от фабрики меня послали на трудовой фронт под Ленинград.

    Но впоследствии вы записались добровольцем?
    Этому предшествовала одна трагическая история. Мой старший брат Алексей Константинович Егорычев с 1938 по 1941 годы служил в армии в Беларуси. Когда началась война, он попал на фронт под Ленинград и в боевых действиях у реки Нарва пропал без вести. Брат успел написать лишь одно письмо родителям, где он рассказывал, что во время боев река была красной от крови. К сожалению, спустя годы это письмо не сохранилось.
    Когда я узнал, что брат погиб, то уехал с трудового фронта и пошел на курсы минометчиков. А в 1942 году я действительно ушел добровольцем на фронт. Меня направили под Сталинград, в 76-й Гвардейский минометный полк 64-й армии генерала Чуйкова. С 15 августа 1942 по 15 января 1943 я участвовал в Сталинградской битве.

    Насколько я знаю, в вашей семье на фронт ушли три брата?
    Еще один брат, Николай Константинович, был на год старше меня. Он отлично учился в школе и поступил в ярославский ДОСААФ на курсы водолазов. В армию его призвали в танковые войска. Он был младшим сержантом, командиром танка в 362 танковом батальоне 25 танковой бригады. К большому сожалению, 4 августа 1943 года он погиб около деревни Орловка Томаровского района Курской области и впоследствии был похоронен со всеми воинскими почестями.

    Вам ведь тоже пришлось воевать в той местности?
    Да, чуть раньше, в июле 1943 года, я попал на Курскую дугу, где успел встретиться со своим братом. Мы с однополчанами освобождали Белгород, Харьков, Пятихатку, Кировоград и много других городов Украины и Беларуси. В марте 1944 года, при освобождении города Умань, я был ранен, получил контузию. Сначала лечился в части, а потом, когда наша часть уехала дальше наступать, меня оставили в селе под Уманью, в украинской семье, где я окончательно вылечился и отправился догонять свой полк. После окончания войны я вернулся в Ярославль, где с 1947 по 1986 год работал электромонтером на Моторном заводе.

    Чтобы дополнить несколько штрихов к портрету ветерана-героя, мы пообщались с его дочерью Татьяной Гнездиловой. В первую очередь, наше внимание привлекли картины, украшающие квартиру Александра Константиновича. Как выяснилось, их автор – наш герой.
    «Папа очень увлекся живописью – рассказывает Татьяна Александровна. – В 1986 году он пошел на пенсию, а в 1988 умерла его супруга, моя мама, и он начал рисовать. Папа – самоучка, в основном любил изображать пейзажи. Какие-то из них он писал в своей родной деревне, какие-то срисовывал с картин, ему все это нравилось. Еще он увлекся столярным искусством и сам делал очень хорошую мебель: табуретки, комоды…

    Войну отец вспоминает редко, но иногда может рассказать какой-нибудь эпизод из своей биографии. Конечно, у него сложилась такая тяжелая судьба, совсем мальчишкой попал под Сталинград, ребята воевали на «катюшах» – там такое месиво было, что ужас, вспоминать страшно… А сейчас папа очень редко выходит на улицу: здоровье уже не то. В основном сидит дома, смотрит телевизор, с удовольствием читает разные книги, особенно ему нравится «Деревни и села Ярославской области» (Из серии «Библиотека ярославской семьи»). Папа берет ее в руки и часто вспоминает, как жил в родной деревне до начала войны».

    текст: Евгений Мохов, фото: Дмитрий Савин

  • Семейный доктор

    Наверное, одним из главных свидетелей того, как растет и меняется ребенок, является детский врач – педиатр.  Для того чтобы посвятить жизнь детям, требуются большая выдержка, терпение, энтузиазм и бесконечная любовь к своим маленьким пациентам. Тамара Федоровна Филиппова многие годы оставалась верна избранной профессии.  В ее славном трудовом пути были тяжелые послевоенные годы, работа в сельской больнице и профсоюзная деятельность.  Даже сейчас, после выхода на пенсию, она продолжает вести активный образ жизни и считает, что нельзя замыкаться в себе.

    Тамара Федоровна, вы помните первые дни войны в Ярославле?

    Война началась, когда я закончила 4-й класс. Летом родители нас  с сестрой отправляли в деревню к бабушке, там меня и застало известие о войне.  Поначалу я не совсем понимала, что произошло.  Но когда мама забрала нас домой, в Ярославль, мне стало страшно.  Папа был на трудовом фронте, под Тихвином. А мы с мамой и сестрой проживали на углу улиц Большая Октябрьская и Чайковского, где регулярно шла бомбежка.  Я помню, как переносили вещи  на другую сторону линии  трамвайных путей, боясь, что наш дом загорится.  Первые военные годы  мы учились в здании 43-й школы, которое потом переоборудовали под госпиталь.  А мы продолжали получать образование в двухэтажном здании на Чайковского. У мамы были золотые руки: она шила белье на фронт, рубашки, кальсоны, а потом  обучила этому и нас с сестрой.

    С голодом и опасностью вы ведь тоже сталкивались?

    В школе в шестом классе я была старостой, в мою обязанность входило получать кусочки черного хлеба и раздавать их  ученикам. Еще помню, как объявили воздушную тревогу, и директор  школы отпустила всех  домой. Была  бомбежка, и, когда я уже подбегала к крыльцу, передо мной упал железный осколок от зенитки.  Я его подняла, принесла домой, рассказав обо всем маме, на что мне сказали, что я родилась в рубашке.

    А День Победы помните?

    Да, помню, что в 4 часа во двор кто-то вышел с гармошкой, а я тогда приболела, но надела зимнее пальто и тоже пошла на улицу.  Люди тогда выходили во дворы, радовались и плакали. В нашей семье с войны не вернулся мамин брат. А вот наш папа вернулся, мама тоже прошла  трудовой фронт. Все послевоенные годы мы как-то справлялись с трудностями, хотя было не просто.

    Как вы пришли к медицине?

    Раньше в нашем городе было 3 института: политех, педагогический и мединститут, в который я и поступила после окончания школы.  Во время институтских каникул летом мы с подругой ездили в пионерлагерь им. Чкалова в Тощихе, где я была пионервожатой. Работа с детьми мне так понравилось, что я решила, что стану только педиатром.  И когда после окончания института комиссия по распределению (а тогда распределяли по всему СССР) узнала мой выбор, они предложили работу в Борисоглебском или в Большом Селе. Посоветовавшись с мамой, я выбрала Большое Село, тем более что именно в этом районе находилась  моя малая родина. Это было в 1952 году.

    Туда ведь и добраться надо было?

    Верно, это сейчас до Большого Села ходят автобусы и маршрутки, а тогда добираться было сложнее:  сначала я ехала до станции Лом, которая сейчас находится в Рыбинском районе, а оттуда еще 25 км добиралась на попутных лошадиных обозах. Хотя как-то ехала и на попутной машине-полуторке.  Другие попутчики из местных тогда садились на мешки, а я ехала нарядной,  в своем единственном пальто, которое нельзя было запачкать. Поэтому я всю дорогу стояла, держась руками за железную решетку.

    Жилье в Большом Селе сразу получили?

    Мне выделили комнатку с печным отоплением в большом доме, где проживали и другие жильцы.  Тяжеловато было, первое время я ложилась в слезах, хотелось обратно домой к маме,  ведь мне тогда было 22 года.  А потом подумала: пора брать себя в руки!  Вскоре я получила комнату в общежитии, с тремя медсестрами, влилась в коллектив,  да и скучать было некогда: работы тогда было много.

    Сколько лет вы  там прожили и отработали?

    Почти 5 лет, объездила все районы, лечила людей.

    Не только детей?

    В дежурство надо было ездить к любому больному. Но как-то справлялась, постепенно узнала своих пациентов. Хотя внепланово бывало всякое.  Как-то в мой прием прибыл молодой парень, солдат, который на побывке  разорвал  верхнюю губу. И вот он пришел ко мне в деревянный домик с надписью «Детская консультация».  Сейчас я бы не решилась зашить ему рану, все-таки это косметическая операция, но тогда вспомнила институтские навыки  и сделала все, как надо «по инструкции». Еще сказала, чтобы через неделю  он снял швы в медпункте. Потом все удивились, как педиатр смог так аккуратно выполнить такую процедуру. Но это было просто исключением из правил.

    Как получилось вернуться в Ярославль?

    После того как я отработала в Большом Селе почти 5 лет, ко мне приехала с проверкой мой преподаватель  Тамара Матвеевна Голикова.  Она взяла мой адрес, и, когда по стечению обстоятельств из детской  больницы имени  8 марта должна была уходить врач, меня приняли в коллектив на ее место. Я тогда была счастлива вернуться домой и работать в такой большой больнице. А через пару лет мне предложили поступить в ординатуру.

    Согласились? 

    Я считала, что к тому времени у меня было мало опыта, и, когда на следующий год вновь позвали,  решилась и написала заявление, хотя работа на участке мне тоже нравилась. Но тогда началась эпидемия, и  почти 2 месяца вместо ординатуры я лечила детей от вспышки кишечной инфекции.   Сразу после окончания эпидемии я пришла в ординатуру в ДКБ,  где сдавала зачеты.  А после окончания ординатуры получилось так, что врач детской клинической больницы уехала с мужем в Москву. Тогда  меня вызывала к себе главврач Александра Григорьевна и предложила работу заведующей отделением патологии старшего возраста на 60 коек в детской клинической больнице.  Я поначалу сомневалась,  но муж мне тогда сказал, что второго шанса попасть на такую работу может и не быть.  В итоге я согласилась и отработала там около полутора десятков лет.  Это была хорошая школа, мы лечили многих детишек. Вообще, мы были такими людьми, которые работали и не задавали вопросов: я никогда не спрашивала о зарплате, о том, зачтутся ли мне дежурства как отгулы,  а просто была рада работать и приносить пользу.

    Вы ведь являетесь ветераном труда и, помимо основной работы, брали на себя дополнительные функции?

    Да, 10 лет я была председателем профсоюзной организации.  У меня была такая радость, что я уехала из сельской местности, что хотелось в жизни все успеть. И двоих детей с мужем воспитали, и общественной работой занималась.  А после заведования отделением меня пригласили заместителем главного врача по лечебной работе детской клинической больницы, где я и отработала до выхода на пенсию в 2007 году.

    Ваши  дети продолжают врачебную династию?

    У меня младшая дочь окончила фармацевтический факультет мединститута, а сейчас и моя внучка Аня тоже продолжает династию. Она, как и я, окончила педиатрический факультет, начинала неонатологом в отделении новорожденных детей, а потом стала анестезиологом-реаниматологом и перешла в отделение реанимации новорожденных и недоношенных детей в перинатальном центре.

    Судя по стенам вашей квартиры, вы еще и вышивать красиво умеете?

    Сейчас такая жизнь, что нужно быть современной,  не замыкаться в себе, я не люблю никаких разборок и жалоб.  После ухода на пенсию научилась вышивать,  вяжу. Каждый год  на день рождения ко мне приходят люди, с которыми я работала.   Да и сейчас  веду активный образ жизни, бываю на  мероприятиях и медицинских конференциях, так что скучать некогда.

    Текст: Евгений Мохов, Фото: Дмитрий Савин