Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Ничего не найдено.

Метка: история

  • Кто в доме хозяин? Будни и заботы ярославских дворников

    «Мой дом – моя крепость» – гласит старинная поговорка. Именно этот девиз издавна оставался для ярославцев главным правилом в решении всех жилищно-коммунальных проблем. Но время шло, и постепенно в Ярославле появились особые специалисты, ведавшие сложной жизнью местных усадеб, переулков и кварталов. Речь идет, конечно, о дворниках. И пусть чиателя не смущает «скромность» этой профессии. От «маленького человека» – дворника зависела не только чистота улиц, но и покой горожан.

    Забота о чистоте и порядке на ярославских улицах долгие века оставалась задачей самих горожан, решавших ее по своему разумению. Главными ярославскими домовладельцами выступали зажиточные купцы, возводившие на городском посаде целые усадьбы с банями, амбарами, конюшнями. Богатые соседи составляли своеобразное «жилищное товарищество» – вместе заботились о состоянии квартала и приходском храме, сообща хранили семейные ценности и товары в церковных подвалах. Что же касается людей среднего достатка – ремесленников и мелких торговцев, то они, не имея собственного жилья, арендовали небольшие постройки и комнатки на дворах более успешных горожан. Собирая арендную плату с квартирантов, хозяин платил в казну налог на недвижимость и нес ответственность за всю усадьбу. Недаром в Ярославле, как, впрочем, и в Москве, обыватели долгое время отлично обходились без указателей улиц и номеров домов; для того, чтоб отыскать нужный адрес стоило лишь назвать известную всей округе фамилию домовладельца. На старых планах Ярославля XVII – XVIII столетий существовали, к примеру, Холщевников и Куимов переулки и даже улица Калинина, не имевшая никакого отношения к известному деятелю советской эпохи.

    Город рос, приобщаясь к благам цивилизации, но, вместе с уровнем комфорта горожан, увеличивались и их обязанности. По старинной традиции, городские власти не спешили перекладывать на свои плечи все заботы по содержанию городского хозяйства. В XIX веке простой «обыватель» –  домовладелец должен был следить за противопожарной безопасностью, обеспечивать подвоз воды или проведение к своему дому водопровода. В обязанности собственника жилья в дореволюционном Ярославле входило освещение близлежащей улицы керосиновыми фонарями, а зимой – уборка и вывоз снега. Не станем скрывать, что последняя задача решалась ярославцами не слишком добросовестно. По свидетельству репортеров начала XX века, многие домовладельцы вывозили снег, а вместе с ним и весь бытовой мусор не на окраину города, а на пустыри вдоль берега Которосли. Не удивительно, что по весне окрестности Спасо-Преображенского монастыря и Стрелки выглядели совсем непрезентабельно.

    Страж порядка
    Параллельно за порядком внутри обывательских кварталов следили и полиция, и пожарная охрана. Однако у семи нянек, как известно, дитя рискует остаться без глаза, а дом –  без хозяина. Со временем выход был найден: все вопросы и обязанности по содержанию домовладений были перенесены на особого «заведующего двором». Именно так в городском обиходе и возникла нужная и почетная профессия – «дворник».
    Первые дворники появились в России еще в середине XVII века – при царе Алексее Михайловиче, заложившем основы ведения городского хозяйства. Со школьной скамьи нам известен немой дворник Герасим, описанный Иваном Тургеневым в рассказе «Му-му». «Дела у него, как утверждает писатель, –  было немного: двор содержать в чистоте, два раза в день привезти бочку с водой, натаскать и наколоть дров для кухни и дома». К концу XIX века обязанностей у ярославских коллег Герасима только прибавилось. В 1896 году в России были утверждены специальные правила работы дворников.

    В жаркую погоду они поливали двор и улицу, избавляя горожан от облаков пыли. Дворник знал и охранял все подвалы, черные лестницы и чердаки дома, разносил дрова по квартирам, вызывал в случае надобности врача и часто исполнял роль почтальона. В 10 часов вечера он запирал ворота и следил за тем, чтоб во двор не забирались «лихие людишки». А вот припозднившихся жильцов дворник пропускал домой, поднимаясь с постели в любой полночный час. Профессии дворника власти уделяли огромное внимание. Для того чтобы получить эту работу, человеку требовалось предоставить рекомендации от уважаемых людей города. Все городские дворники подчинялись Министерству внутренних дел и являлись официальными должностными лицами. В случае беспорядков дворник оповещал полицию с помощью особого свистка. А узнать представителя этой профессии было нетрудно: каждый носил холщовый фартук с нагрудником и картуз с медной бляхой на околыше.

    В тесноте, да не в обиде
    Порядок и чистота оставались лишь «верхушкой айсберга» в работе дворника. Пожалуй, самой ответственной его задачей было распоряжение свободными помещениями и их сдача новым жильцам. Дело в том, что «квартирный вопрос» в Ярославле и в старину стоял достаточно остро. Лишь местные аристократы и богатые купцы могли позволить себе жить на широкую ногу, не пуская посторонних жильцов в свои хоромы. Однако и в этом случае дворы оставались весьма густонаселенными: помимо членов семьи, здесь жили приказчики, повара, няни и горничные, конюхи и кучера, «бедные родственники» и даже странники-богомольцы. Словом, даже самые роскошные усадьбы Ярославля порой напоминали коммунальную квартиру. К примеру, купец Андронов содержал на своем дворе целую богадельню, хлеботорговец Мосягин часть владения превратил в гостиницу –  «меблированные комнаты». У купца Колотилова во флигеле располагалась кондитерская, и в этом же здании снимал комнаты молодой преподаватель Константин Ушинский. Впрочем, самыми выдающимися «квартирантами» могли похвастаться купцы Матвеевские, жившие возле церкви Ильи Пророка. Часть усадьбы они на несколько лет предоставили Демидовскому лицею, а некоторое время здесь снимал квартиру даже ярославский губернатор!

    Еще интереснее обстояли дела в «доходных домах», появившихся в Ярославле в середине XIX столетия. Такие многоквартирные здания специально возводились для сдачи внаем, и население здесь было очень пестрым. По воспоминаниям ярославца Сергея Дмитриева, жившего с матерью в доходном доме Мохова на Большой линии (ныне ул. Комсомольская), в тесных комнатках бок о бок жили извозчики, татары-старьевщики, мелкие служащие, иногородние студенты. Не удивительно, что содержание такого жилища порой оборачивалось для хозяина головной болью.

    Конечно, иные домовладельцы обходились своими силами: как правило, в домах, где число квартир было меньше пяти, дворников не нанимали. А вот в доходных домах на Власьевской (нынешняя ул. Свободы) или Рождественской (ул. Б. Октябрьская) хозяева держали целый штат дворников, среди которых существовала четкая иерархия. Именно дворник решал конфликты между постояльцами, собирал и рассчитывал арендную плату. И, как видим, сообщество дворников выступало не только первой в России «управляющей компанией» по обслуживанию многоквартирных домов, но и первыми «риелторами» на рынке недвижимости.

    Власть советская пришла – жизнь по-новому пошла
    Управление жилым фондом Ярославля, как, впрочем, и весь повседневный быт города коренным образом изменились после революции 1917 года. Большая часть городской недвижимости была обращена в муниципальную собственность, поставленную под контроль домовых комитетов. В обязанности домкомов входил сбор квартплаты, вселение жильцов и осуществление мелкого ремонта зданий. Выборы домовых комитетов осуществлялись путем голосования каждой квартиры.

    Самое парадоксальное, что для бывших домовладельцев, лучше всего посвященных в жилищно-коммунальные проблемы, доступ к этим выборам был закрыт. Фактически все распоряжение жилым фондом было отдано на откуп многоголосой «вороньей слободке» – новым обитателям барских особняков, обращенных в шумные коммуналки. При этом для рабочих и красноармейцев квартплата в первые годы советской власти была отменена, что на практике порождало чувство абсолютной бесхозяйственности. Зачастую жильцы ломали заборы на дрова, а переезжая на новое место, ухитрялись увозить с собой даже электропроводку.

    В 1921 году Декрет СНК «Об управлении домами» ликвидировал домкомы и ввел институт управдомов, избираемых из числа жильцов, с целью повышения личной ответственности и создания «кадров, действительно заинтересованных в достижении наибольшей хозяйственности». Кстати, вопреки здравому смыслу, одной из задач управдома была борьба с мещанским уютом и «охрана рабочих жилищ от мелкобуржуазной стихии»! Как видим, комфорт, увы, не являлся приоритетом в стране строителей коммунизма…

    Что же касается дворников, то професссия эта останется актуальной во все времена. И, независимо от политических и административных перипетий, скромные «хозяева» ярославских дворов и улиц столетиями продолжают трудиться во благо древнего города.

    текст: Mария Aлександрова |  фото, иллюстрации: yaroslavskiy-kray.com, kvartira78.ru

  • «Уж куда как хороша!» Волжская набережная в объективе столетий

    Август – самое время для неспешной прогулки по уютной Волжской набережной, что многие века остается символом Ярославля. Стоит лишь оказаться под сенью этих вековых лип, чтобы ощутить причастность истории. Cовсем недавно – по меркам тысячелетней биографии города – здесь любовалась фейервеком императрица Екатерина Великая, гуляли с друзьями Некрасов, Островский и Шаляпин… Однако облик нашей набережной создавался не в одночасье, и каждая эпоха вносила свои штрихи в «имидж» живописного ярославского берега.

    Башни над Волгой
    Во времена Cредневековья берег Волги выступал, в первую очередь, защитным рубежом Ярославля. Путешественников той поры город встречал солидной системой оборонительных укреплений, протянувшихся от Кремля на Стрелке до нынешнего Красного съезда. После «великого» пожара 1658 года, уничтожившего деревянные стены и башни, царь Алексей Михайлович повелел ярославцам не скупиться на каменное строительство. Буквально за десятилетие на волжском берегу, как и вокруг всего города, выросли новые башни, возведенные в камне по всем правилам средневековой фортификации.

    Внушительная Волжская башня, расположившаяся недалеко от Стрелки, стала городскими воротами. Именно через нее попадали в Ярославль приезжавшие по Волге купцы. За провоз товара здесь бралась пошлина – мыт, поэтому башню часто называли Мытницкой. Впоследствии в Волжских воротах разместили склад оружия и башню окрестили Арсенальной. Кроме нее на волжском берегу красовались еще 2 глухие башни, не дошедшие до наших дней, – Сретенская (в районе нынешнего речного вокзала) и Пречистенская (у Мякушкинского спуска).

    Между тем, Ярославль, постепенно приобретая славу второго по богатству города России, спешил заявить о себе не только оборонительными укреплениями, но и нарядными храмами, что возводили во славу Божию местные купцы. Недостатка в меценатах город не испытывал. Даже сегодня, гуляя по набережной, поражаешься великолепию церковных ансамблей, расположившихся вдоль Волги буквально на каждом шагу. Обилие куполов и колоколен, украсивших ярославский берег, выступало своеобразным свидетельством процветания города. Не заметить и не оценить такую «рекламу» было просто невозможно!

    К нам едет государь!
    Живописный волжский берег не раз становился местом торжественной встречи высочайших особ, прибывавших в Ярославль по Волге. Еще в XVII веке на Стрелке по распоряжению митрополита Ионы Сысоевича были выстроены каменные палаты, служившие ярославской резиденцией ростовских архиереев. В мае 1765 года здесь побывала сама Екатерина Великая. Допустив «к руке» представителей дворянства и купечества, государыня хвалила местность города и обещала приехать сюда вновь. Это намерение она осуществила уже через 2 года, путешествуя по Волге из Твери в Казань. Небольшая флотилия императрицы на 4 дня остановилась на Стрелке. Апартаменты для высокой гостьи вновь были приготовлены в Митрополичьих палатах. А в доме фабриканта Холщевникова, также располагавшегося на волжском берегу, в честь императрицы был дан пышный обед. В тот майский вечер 1767 года наша набережная выглядела как никогда торжественно: проезд царского экипажа сопровождался залпами из установленных на берегу пушек, а по реке плавали украшенные флагами лодки. После ужина Екатерина II и ее свита любовались великолепными фейерверками, салютовавшими с трех плотов посреди Волги.

    Спустя полвека, в 1823 году на Волжской набережной останавливался и любимый внук Екатерины Великой – император Александр I. Резиденцией для государя стал роскошный губернаторский дворец, выстроенный как раз накануне. 20 августа, в день приезда царя, вся набережная была ярко освещена плошками и смоляными бочками, а на Волге горел большой «вензеловый щит». Многие ярославцы в порыве верноподданических чувств даже ночевали у дворца «на Набережной улице».

    Памятник ярославской предприимчивости
    Довольный оказанным приемом, Александр I все же не мог не заметить неустроенность ярославской набережной. Напротив дворца была полукруглая терасса с лестницами, однако других «приличных» сходов к реке не наблюдалось. Да и сам берег был весь изрыт оврагами, по весне угрожая оползнями. Император рекомендовал губернатору Безобразову укрепить берега, повелев министру финансов ассигновать на сей предмет 200 тысяч рублей. Для разработки проекта набережной в Ярославль был направлен «один из способнейших инженерных офицеров» – инженер-майор Гермес.

    Строительство набережной началось в 1824 году. Однако, «бюджетных» денег, как нередко бывает, на масштабные работы не хватило. Дополнительные средства местным властям пришлось изыскивать с помощью пресловутой ярославской предприимчивости. И стоит ли говорить, что с этой задачей они справились весьма успешно? Всем приходящим в Ярославль торговым судам было предписано бесплатно привозить по четверти сажени (2,5 кубометра) камня или песка. А вот само строительство велось силами «коровницких арестантских рот», трудившихся не только без оплаты, но и «без харчей». Арестанты засыпали овраги, выравнивали откосы, укладывали дерн и камень. Для укрепления откосов по всей набережной были высажены липы, а прогулочная дорожка поначалу была ограждена деревянным парапетом.

    Колоссальная работа по благоустройству волжского берега, начатая в 1824 году, заняла около 10 лет. В 1831 году император Николай I, прогулявшись по нашей набережной и обозрев ее «нивелировку» набережной, выделил 70 тысяч рублей на окончательное укрепление откосов камнем. В то же время, при губернаторе Константине Полторацком, деревянная ограда набережной была заменена на чугунную. Изящная решетка была предоставлена в дар городу «железными королями» Ярославля – миллионерами Пастуховыми. Удивительно, но многие ее фрагменты сохранились до наших дней, а неизменный на протяжении столетий рисунок литья позволяет узнать нашу набережную даже в известном кинофильме «Кин-дза-дза» Георгия Данелии.

    «Храм дружбы на холме»
    Бесспорным символом Волжской набережной стала знаменитая беседка на Мякушкинском спуске, однако появилась она не сразу. Поначалу здесь существовал небольшой деревянный павильон, и лишь в 1840-х годах на смену ему пришла классическая ротонда, ставшая сегодня объектом паломничества туристов и свадебных кортежей. Следуя традициям XIX века, горожане величали ее «храмом дружбы», «храмом на холме» или попросту «круглой беседкой». А наши романтичные современники, как известно, склонны называть это изящное сооружение «беседкой любви».

    Самое любопытное, что когда-то на ярославском берегу существовала еще одна беседка, располагавшаяся не на набережной, а под ней! В 1849 году по распоряжению губернатора Алексея Бутурлина терраса перед губернаторским домом была перестроена, превратившись в одно из самых оригинальных сооружений Ярославля. Полукруглую верхнюю площадку поддерживали каменные ионические колонны, а за ними скрывалась романтичная беседка-грот. Для удобства любования Волгой здесь были поставлены садовые диваны, а лестницы, ведущие к воде, были украшены лепными вазонами.

    Променад по Волжскому бульвару вскоре стал неотъемлемой частью светской жизни Ярославля. Летом здесь прогуливались и «сливки общества», и любившие поглазеть на них обыватели. По выходным и праздникам на площадке против губернаторского дома играл военный оркестр, устраивались фейерверки, а вдоль всей набережной летом установливались киоски с мороженым и «бюветки» для продажи прохладительных напитков.

    Контрасты истории
    И все же, как ни парадоксально, во второй половине XIX века берег Волги считался «неблагополучным» районом. Если на бульваре фланировали местные модницы и щеголи, то ближе к Стрелке царило полное запустение. По зеленым откосам набережной разгуливали лошади и козы, а вот приличные горожане предпочитали обходить это место стороной. Дело в том, что Стрелка служила дровяной пристанью и приютом «зимогоров» – бездомных оборванцев. Летом они нанимались на пристани грузчиками и ночевали под открытым небом. А вот зимой безработица заставляла их красть и искать подаяния. Многочисленные шалаши и хибарки зимогоров, лепившиеся друг к другу у воды, да и сами «джентельмены удачи», в живописных позах почивавшие у костра, надолго закрепили за Стрелкой репутацию «нехорошего места».

    Советская власть избавила Стрелку от зимогоров, переселив их в шикарные особняки буржуазии. Впрочем, и гуляющих франтов на волжском бульваре заметно поубавилось. В июле 1918 года, во время «белогвардейского мятежа», берег Волги оказался под огнем артиллерийских орудий. Только благодаря кропотливому труду реставраторов набережной были возвращены старинные храмы и Митрополичьи палаты. А вот здание Демидовского лицея, красовавшееся когда-то над Волгой, спасти не удалось. По плану «Большого Ярославля», разрабатывавшемуся в 30-е годы, облику Волжской набережной уделялось огромное внимание. Однако, вопреки традициям города, советские градостроители планировали застроить набережную высотными зданиями до 8-9 этажей! Время, к счастью, распорядилось иначе, и сегодня элитные «сталинские» дома мирно соседствуют на набережной с памятниками старины. Сохранив свой облик и обаяние, берег Волги на наших глазах украсился новыми ярусами, и вслед за Александром Островским нам остается лишь воскликнуть: «Набережная в Ярославле уж куда как хороша!»

    текст: Mария Aлександрова

  • Ее называли «Великой войной»… Первая мировая в судьбе Ярославля

    Сто лет назад в далекой от ярославских берегов Боснии прогремел неожиданный выстрел: австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд, ехавший в открытом автомобиле по улицам Сараево, был убит 19-летним сербским студентом. Теракт, каких немало случалось и в России, едва ли стал сенсацией для ярославской прессы, но кто же мог  предположить, что это убийство станет судьбоносным для десятков миллионов человек? Уже через месяц – 17 июля 1914 года – во всех уездах Ярославской губернии была объявлена мобилизация в армию. Так начиналась Первая мировая война, перевернувшая жизни тысяч ярославцев.

    В патриотическом порыве
    Точное количество наших земляков, погибших на фронтах Великой войны, не установлено до сих пор. Ясно одно: первый из глобальных мировых конфликтов, охвативший 35 государств, унесший жизни 22 миллионов, отозвался в провинциальном Ярославле эхом потерь и скорби. Это в столицах рассуждали о нюансах европейской политики и великой миссии Российской державы. А здесь, на волжских берегах, прощались с сыновьями и заранее готовили госпитали к приему раненых воинов.

    Манифест о начале войны был объявлен в Ярославле 21 июля (3 августа по новому стилю). На Соборной площади при огромном стечении народа архиепископ Агафангел отслужил молебен перед образом Спаса Нерукотворного, почитавшегося главной ярославской святыней со времен ополчения Минина и Пожарского. Многие из собравшихся в тот день у Успенского собора молились, стоя на коленях, но о масштабе грядущих событий, конечно, не знал никто. В первые дни войны Ярославль, как и вся Россия, был охвачен единодушным патриотическим порывом. В городских манифестациях приняли участие более 15 тысяч человек, поезда на фронт уходили под звуки оркестров, бойцов провожали цветами и угощением. По воспоминаниям дочери ярославского губернатора Дмитрия Николаевича Татищева, толпы людей приходили к Губернаторскому дому на набережной, чтобы выразить свою преданность Отечеству: «По вечерам мы слышали, как у дома множество мужских голосов поет национальный гимн. Люди приходили, пели и ждали, когда отец выйдет к ним на балкон и поговорит с ними».

    В газетах не раз появлялись заметки о подростках, убегавших из дома, чтобы отправиться на фронт. К примеру, в октябре 11-летний доброволец-гимназист из Рыбинска, распродав учебники, сумел добраться до расположения действующей армии и даже принял боевое крещение. Впрочем, настроения большинства призывников заметно отличались от газетных передовиц и верноподданических речей. Один из крестьян, оказавшийся в начале 1915 года в переполненных Николо-Мокринских казармах, вспоминал: «Мужики, марширующие под свирепые выкрики команды, представились обреченными, а пронзительно-металлические голоса подающих команды – зловещими. В голове проносились мысли: каждый из них еще неделю-две назад был в кругу своей семьи, в своем домишке… А теперь гоняют их, как баранов, и через несколько недель или месяцев многие из них будут убиты…»

    Лазарет в ресторане
    Выступая перед новобранцами, офицеры уверяли, что им едва ли доведется участвовать в боевых действиях, поскольку скоро будет заключен мир. Однако мобилизации следовали одна за другой. Первая партия раненых прибыла в Ярославль уже через месяц после начала войны. По распоряжению губернатора началась проверка всех казённых зданий для устройства госпиталей и размещения военнопленых. Помимо губернской больницы, в городе один за другим открывались новые лазареты, в организации которых принимали участие представители торгово-промышленной элиты и общественные деятели. К началу осени в Ярославле появлись Голодухинский, Вахрамеевский и Пастуховский лазареты, каждый из которых мог принять несколько десятков раненых. В доме купца Градусова открылся Епархиальный лазарет, небольшой
    госпиталь был создан и при частной мужской гимназии Щеголева.

    Под больницу был приспособлен даже популярный ресторан Бутлера на Казанском бульваре. А издатель Константин Некрасов, племянник великого поэта, разместил в своем доме 25 коек для раненых, содержавшихся на средства семьи Некрасовых и сотрудников газеты «Голос».
    В Ярославле были открыты кратко-срочные курсы сестер милосердия Красного Креста, создано Общество повсеместной помощи пострадавшим на войне солдатам и их семьям. Уже в сентябре 1914 года при губернском земстве был учрежден Дамский комитет по оказанию помощи детям военнослужащих и беспризорникам. Для них в Ярославле был создан приют, принимавший ребят «от грудного вскармливания до 13 лет». Рядовые горожане приносили для отправки на фронт теплые вещи, белье, махорку, мыло, чай, бумагу для писем. Даже воспитанницы Ярославского епархиального женского училища, собрав все свои незатейливые украшения, разыграли их между знакомыми в городе и на полученные деньги купили для солдат теплые перчатки и носки.

    Немало ярославцев принимало участие и в традиционных «Днях белой ромашки». Эта акция проходила прямо на городских улицах, и каждому жертвователю вручался цветок на память. В Волковском театре и обществе любителей музыкального и драматического искусства регулярно устраивались благотворительные вечера. Особенной популярностью пользовались спектакли-кабаре, сопровождавшиеся лотереями и аукционами. А наш прославленный земляк Леонид Собинов предпринял специальный гастрольный тур по Волге и после концертов лично обходил зал с кружкой для сбора пожертвований на нужды пострадавших.

    Эшелоны с запада
    Находясь вдали от линии фронта, Ярославская губерния не сразу ощутила перемены военного времени, но жизнь стала строже и тише, парадные приемы почти прекратились, а вскоре начались проблемы с продовольствием. Железнодорожные пути были перегружены эшелонами. Бывало, что для доставки грузов гужевой транспорт оказывался куда быстрей и эффективнее. Вместе с тем в Ярославском крае один за другим появлялись новые, стратегически важные предприятия. В 1915 году по решению Совета Министров «Первое Российское товарищество воздухоплавания С.С. Щетинина» в экстренном порядке приступило к возведению аэропланного завода в окрестностях Ярославля (территория нынешнего Радиозавода). Год спустя, началось строительство автозавода В. А. Лебедева в Ярославле и завода «Русский Рено» в Рыбинске. Кроме того, в Ярославский край были эвакуированы несколько предприятий из западных губерний, а из Петербурга был перемещен завод известной американской фирмы «Вестингауз», выпускавший пневматические тормоза для железнодорожного транспорта.

    Не только предприятия, но и население прифронтовых районов подлежало эвакуации в центр страны. В Ярославскую губернию стали прибывать беженцы – в первую очередь, поляки, латыши и литовцы, оставшиеся без средств к существованию. Как правило, они селились обособленно, общаясь внутри национальных и религиозных диаспор. И все же перенаселение давало о себе знать. В Рыбинском и Пошехонском уезде вспыхнули эпидемии сыпного тифа. К 1916 году число беженцев в губернии достигло 16 тысяч человек – цифра, превышавшая население уездного города Углича или Романова-Борисоглебска. В губернском Ярославле вновь прибывшие составили
    10 % горожан.

    Шпион, выйди вон!
    Проблемы возникали и с размещением в губернии огромного количества военнопленных, селившихся в казармах, сараях и даже доходных домах. Характерной приметой военного времени стала «шпиономания». Для выходцев из Германии, живших в губернии долгое время, настали трудные времена. Коммерсанты, юристы, врачи немецкого происхождения подвергались преследованиям и вынуждены были сворачивать бизнес. Но полностью отказаться от немецких специалистов порой не представлялось возможности. К примеру, в Ярославле полиция была вынуждена закрыть следствие по делу инженера Беккера, якобы уличенного в прогерманских настроениях. Немецкий инженер был заведующим всей электрической частью городского трамвая и городским освещением. Заменить его было бы попросту некем.

    Впрочем, ни пропаганда, ни поиски «внутреннего врага» уже не могли вернуть былого патриотического подъема: цены на продукты взлетели в 4-5 раз, резко увеличилась плата за жилье… Введение в 1916 году «продовольственных билетов» на сахар, муку и масло не спасало ситуацию. В городах процветал «черный рынок», где дефицитные товары продавались втридорога. Почти прекратился подвоз хлеба по Волге, и губерния стояла на грани голода. Бывало, что отчаявшиеся люди останавливали и грабили появлявшиеся на Волге хлебные баржи. Мир погружался в хаос, и впереди уже виднелись сполохи революции, в пепле которой растворились и поражения утратившей смысл войны.

    «Первой мировой» ее назовут гораздо позднее – уже после того, как в середине XX века человечество во второй раз окажется в водовороте глобального конфликта. А для погибших солдат эта война навсегда останется «Великой» – страшным уроком, не выученным потомками до сих пор.

    текст: Mария Aлександрова

  • На море без чемодана: экскурсионнное движение в старом Ярославле

    В предвкушении отпуска мы строим грандиозные планы, просматривая заманчивые описания южных курортов и примеряя легкомысленные наряды. «Охота к перемене мест», ежегодно тревожащая неизбалованного теплом обитателя Российской равнины, конечно, не нова и неизбежна, как простуда в межсезонье. Любопытно, что проблемой летнего отдыха ярославцы всерьез озаботились ровно 100 лет назад, подав пример всей России. В 1914 году в нашем городе впервые увидел свет специализированный журнал «Русский экскурсант», ставший самым популярным в стране изданием о путешествиях и туризме.

    Отпуск для интеллигента
    Туризм, как внутренний, так и выездной, конечно, существовал в России и прежде. Еще в начале XVIII века «птенцы гнезда Петрова», следуя примеру первого русского императора, совершали образовательные экскурсии в Европу, а состоятельные герои из произведений русских классиков поправляли здоровье в лечебницах Кавказа и Баден-Бадена. И все же для большей части наших соотечественников подобные путешествия долго оставались непозволительной роскошью. Именно этому неискушенному большинству протягивал руку помощи ярославский журнал «Русский экскурсант», предлагавший «пошаговые» инструкции по организации недорогих и вместе с тем познавательных турпоездок.

    Ярославская экскурсионная комиссия, созданная в 1910-х годах, без лишних обиняков адресовала свои программы лицам, «не обладающим достаточными средствами, чтобы совершать образовательные экскурсии самостоятельно». Главным объектом ее заботы становился «необеспеченный материально контингент русской интеллигенции, учащихся народной школы и служащих в общественных учреждениях». Обобщая опыт коллег со всей страны, члены Ярославской комиссии публиковали на страницах «Русского экскурсанта» примеры туристических маршрутов с описаниями достопримечательностей и транспортной инфраструктуры, доступных мест для проживания и питания, не забывая о рекомендациях для начинающих «турменеджеров» и экскурсоводов.

    Принципы формирования туристической группы едва ли изменились за прошедшую сотню лет: чаще всего это был школьный класс во главе с преподавателем или коллектив сотрудников одного ведомства. Лишь в редких случаях, да и то в столицах, группу набирали из «одиночек», самостоятельно присылавших анкеты для участия в турпоездке. А вот в правилах поведения, разработанных для туристов той поры, можно встретить немало любопытных пунктов. К примеру, всем экскурсантам строго рекомендовалось отказаться на время поездки от вредных привычек, «неудобных в обществе», и проявлять чувство такта по отношению друг к другу. Кроме того, туристы должны были бережно относиться к памятникам и насаждениям, соблюдать чистоту в вагонах и гостиницах. Несоблюдение этих правил могло повлечь за собой исключение из группы и принудительное возвращение нарушителя в родные пенаты. Подобное решение принималось общим голосованием всех участников путешествия, после чего исключенному без разговоров выдавались деньги на обратный билет и суточное довольствие.

    «Не нужен нам берег турецкий»
    Куда же «Русский экскурсант» рекомендовал отправиться новоиспеченным ярославским туристам? В первую очередь – по древним городам и весям Северо-Восточной Руси. Конечно, знаменитый бренд «Золотое кольцо» появится в российской практике на полвека позднее, однако Ростов Великий, Углич и Владимир уже в то время завоевывали славу «топовых» объектов внутреннего туризма. Впрочем, не менее популярными направлениями 100 лет назад считались Нижний Новгород, Тверь и даже маленький Муром. Относительно недорогим, но насыщенным вариантом летнего отдыха выступала прогулка на пароходе по Волге. Классический маршрут «Москва – Самара», включавший 12 дней с трехразовым питанием, обходился члену туристической группы в 38 рублей. Подобная сумма, как правило, была чуть больше месячного жалования учителя в губернском городе.

    Для любителей дальних странствий и православных святынь «Русский экскурсант» готовил подробные отчеты о поездках на Валаам и Соловки. Иных туристов манили просторы Финляндии, которая 100 лет назад еще не почиталась у россиян «заграницей». Отважные делились опытом сплава по малым рекам и путешествий по Уралу. Однако самыми романтичными и интригующими были многодневные экспедиции на Кавказ и в Крым.

    Пожалуй, именно Крымское побережье в начале XX века могло похвастаться наиболее развитой туристической инфраструктурой в масштабах России. Это не удивительно: экскурсии здесь проводились с 1877 года, и за это время Крымский горный клуб успел развернуть бурную деятельность по освоению туристического потенциала края. Активнее всего работало Ялтинское отделение клуба, рассылавшее информационные брошюры и плакаты по всем губерниям и учебным заведениям страны. Однако грамотной рекламой дело не органичивалось: на крымском берегу туристов ожидал широкий выбор тематических экскурсий, опытные гиды и уютные, «проверенные» гостиницы. Пешеходные горные тропы были оборудованы указателями и даже скамейками для отдыха, а самые активные и любознательные путешественники могли внести посильный вклад в изучение древних памятников Тавриды. Конечно, крымские каникулы обходились недешево, однако для учащихся клуб предусматривал особые льготы. Преследуя, в первую очередь, просветительские, а не коммерческие цели, туриндустрия Крыма пропагандировала идеологию экскурсионного движения, считая главной своей задачей «устремить русских туристов мощным потоком в этот благодатный край».

    Все включено?
    В объявленную стоимость экскурсий входили транспортные расходы, питание (завтрак, обед, вечерняя закуска и чай), проживание в отеле, траты на извозчиков и даже чаевые обслуживающему персоналу. Впрочем, в целях удешевления поездок организаторы иногда отказывались от услуг гостиниц, договариваясь с учебными или иными учреждениями о предоставлении помещений для ночлега. Именно поэтому в памятке экскурсанту «турменеждеры» начала XX столетия настойчиво советовали «запастись легким матрасиком, пледом или ватным одеялом»…

    В целом же экскурсионные комиссии окружали неискушенных туристов трогательной, почти отеческой заботой, вручая подробный перечень вещей, необходимых и достаточных в любой поездке. Сегодня, пакуя собственный чемодан для отпуска, мы вполне можем сравнить его объем и содержимое с багажом ярославского путешественника столетней давности. В 1914 году для участия в экскурсии мужчинам предлагалось облачиться в летнее пальто, темный пиджачный костюм и взять c собой «3-4 русских верхних рубашки». Рекомендованный гардероб для путешественниц был не менее аскетичен: «драповая верхняя кофта, юбка и 3-4 немарких, достаточно плотных блузки». Обувь для экскурсии нужна была «удобная, на низких каблуках», при этом туристам советовали не забыть о запасной паре – на всякий случай. Любопытен и остальной список необходимых вещей: «3-4 смены нижнего белья, 2-3 полотенца, мыло, зубной порошок, 10-12 носовых платков, 1-2 книги для чтения, легкая подушка, 2-3 простыни, кружка или стакан, чайная ложка, чайное полотенце, записная тетрадь, запас пуговиц, ниток, иголок. Кто может – бинокль и фотографический аппарат». Кстати, от пресловутых чемоданов устроители предлагали отказаться: куда удобнее в поездке была небольшая дорожная корзинка, легко помещавшаяся и на экипаж, и под лавку вагона.

    Удивительное – рядом!
    Экскурсионное движение, охватившее Россию в начале XX века, нередко встречало горячую поддержку со стороны государства. К примеру, на всех железных дорогах страны для туристических групп устанавливались пониженные тарифы, а воспитанникам учебных заведений проезд до 50 км и вовсе предоставлялся бесплатно. Путешествия по России становились модным способом отдыха, а кругозор провинциального обывателя расширялся до южных и северных пределов нашей Родины. Бывало, что школьники за 3 недели каникул успевали увидеть больше интересных мест, чем их родители посетили за целую жизнь.

    Впрочем, идеология экскурсионного движения учила видеть великое и в малом. Куда важнее пройденных расстояний был опыт вдумчивого отношения к наследию родной страны. Примечательно, что, даже не располагая большими средствами, ярославцы ухитрялись организовывать познавательные экскурсии для подрастающего поколения. Пожалуй, самым ярким в этом отношении стала масштабная акция, предпринятая ярославским обществом «Молодая жизнь» в 1910 году. Воскресным летним днем 2000 школьников от 7 до 12 лет совершили путешествие в живописный Яковлевский бор в окрестностях Ярославля. По свидетельству газеты «Голос», «дети, собранные с самых окраин города, с чердаков и подвалов» на пароме переправились через Волгу и с песнями отправились на увлекательную загородную прогулку. Колонну, растянувшуюся почти на версту, сопровождала 40-ведерная бочка с кипяченой водой, а на поляне соснового бора юных путешественников ожидали устроители праздника «с тремя возами всякой снеди и кипящими самоварами». После обеда и игр на свежем воздухе «детям роздано было понемногу гостинцев, в том числе по апельсину». А на обратном пути, когда пароход с детьми подходил к городской пристани, многотысячная толпа ярославцев приветствовала с Волжской набережной это удивительное шествие.

    текст: Mария Aлександрова

  • Элитный квартал Ярославля – где он?

    Признайтесь, кто хоть раз не мечтал обосноваться в элитном квартале? Однако о вкусах, как известно, не спорят, и на современной карте города престижных адресов немало. И все же любопытно узнать, какой же именно район Ярославля за прошедшую тысячу лет чаще всего претендовал на звание «элитного». Ответить на этот вопрос поможет наше юбилейное расследование, посвященное 10-летию журнала.

    Жить по-княжески
    Негласная иерархия городского пространства сложилась в древнем Ярославле задолго до того, как в его повседневной жизни появились понятия квартала и даже улицы. На заре ярославской истории лучшим для проживания районом, по вполне объяснимым причинам, считался деревянный Кремль на Стрелке, надежно защищенный высокими стенами и глубоким рвом. Внутри укреплений «рубленого города» располагались княжеские палаты, жилища дружинников и священнослужителей. Незнатным ярославцам здесь попросту не хватало места: территория нашего Кремля занимала чуть больше 1 гектара, а князь и его приближенные, конечно, любили пожить «на широкую ногу».

    Что касается «простого люда» или собственно городского населения, то оно проживало на «Посаде» – в торгово-ремесленной части Ярославля, раскинувшейся у городских стен. Не только состав населения, но и сами жилища здесь были весьма пестрыми – от землянок до солидных изб-«пятистенков». Впрочем, именно здесь кипела настоящая жизнь — стучали молотки ремесленников, шумела бойкая торговля… Не удивительно, что всего за пару веков ярославский Посад, стремительно увеличивавший свои размеры, перещеголял аристократический Кремль по количеству богатых подворий. После вхождения ярославских земель в состав Московского государства, «рубленый город» на Стрелке перестал быть княжеской резиденцией и городская элита уже не стремилась в его обветшавшие стены. Со временем вблизи главного городского собора расположились Митрополичьи палаты, был выстроен роскошный Демидовский лицей. Однако уже никогда больше Стрелка не ассоциировалась в сознании ярославцев с комфортным и престижным жилым кварталом. На откосах набережной здесь свободно паслись коровы и козы, а у подножия крутого мыса ночевали нищие и бездомные «зимогоры», превратившие этот район в один из самых криминогенных в Ярославле.

    Переулок с купеческим именем
    В XVI – XVII веках самые богатые и успешные ярославцы предпочитали селиться вдоль берега Волги, неподалеку от многочисленных торговых пристаней. Даже адреса по соседству с набережной обозначались в то время по фамилиям местных купцов – Холщевников переулок (ныне – Народный), Мякушкин спуск… Пожалуй, именно этот квартал между современным Художественным музеем и музеем «Музыка и Время» мог бы считаться в XVII столетии самым элитным в Ярославле. Здесь жили торговцы, известные всей России, гордо носившие чин «государевых гостей», то есть поставщиков царского двора, заключавших контракты на «великие суммы». Одним из них был Епифаний Светешников, получивший прозвище «Надея». Именно он первым из ярославских негоциантов решил построить на свои средства каменный храм, известный сегодня как церковь Николы Надеина. Соседями Светешникова были богачи Назарьевы-Гурьевы, торговавшие с Самаркандом и Бухарой. Их состояния вполне хватило на строительство города-крепости на Урале. В память о ярославских купцах она многие века носила название Гурьев, а сегодня это город Атырау на территории Казахстана.

    Самое любопытное, что, несмотря на свой статус и баснословные состояния, ярославские богачи редко поддавались на уговоры и даже требования царя, призывавшего их перебраться в Москву. На волжском берегу они выстраивали себе хоромы не хуже столичных, а порой возводили и каменные палаты. Надо сказать, что в среде провинциального купечества долго и упорно бытовало мнение, что жить в каменном доме «нездорово» – холодно, неуютно, сыро. Такие дома были в Ярославле наперечет. Однако, для богача Николая Мякушкина престиж оказался выше предрассудков. Его каменная усадьба на волжском берегу оказалась столь респектабельной, что в середине XVIII века именно она была избрана резиденцией опального герцога Бирона – фаворита императрицы Анны Иоановны, сосланного в Ярославль после очередного дворцового переворота. Кстати, в перестроенном виде палаты Мякушкина – Бирона сохранились и ныне (Волжская набережная, д. 27). А буквально в нескольких шагах сегодня располагается еще одна богатая усадьба XVIII века (ул. Советская, д. 3), принадлежавшая купцу Полушкину – отчиму Федора Волкова.

    С видом на плац
    Конечно, рядом с солидными купеческими дворами и нарядными храмами зачастую ютились и неприглядные домишки рядовых ярославских обывателей. Средневековый Ярославль, изрезанный паутиной затейливых улиц и переулково, пожалуй, вполне можно было назвать городом контрастов. А вот в эпоху Екатерины Великой на ярославском «рынке невижимости» грянули серьезные перемены. По распоряжению императрицы весь центр города был перестроен по новому, «регулярному» плану и расчерчен на геометрически правильные кварталы. Самое интересное, что на центральных улицах Екатерина II повелела строить только каменные особняки, а ремесленные производства вынести на окраины города. Указ этот был вызван эстетическими соображениями и требованиями противопожарной безопасности, однако, самым главным его результатом стало автоматическое превращение центральных кварталов города в элитные. Проживавшие здесь мастера и горожане, не имевшие средств на каменное строительство, были попросту вынуждены съехать на окраины.

    Самым престижным районом Ярославля на рубеже XVIII – XIX столетий оказались окрестности Плацпарадной площади (ныне – пл. Челюскинцев). По соседству располагались главные административные учреждения города и губернии, а на самом плацу проходили военные смотры с участием венценосных особ. К 1829 году на площади появился и первый в Ярославле монумент – Демидовский столп, приятно напоминавший Александровскую колонну Петербурга… Словом, площадь казалось почти столичной, и вскоре по ее периметру расположились роскошные усадьбы в духе барокко и классицизма, принадлежавшие не последним в Ярославле персонам. Жившие на Плацпарадной братья Матвеевские по очереди занимали пост городского головы, или, говоря современным языком, мэра города. А спустя полвека один из принадлежавших им особняков приобрел Иван Вахромеев, также управлявший городом в течение 16 лет. Впрочем, вид на пыльный плац Вахромееву явно не нравился. В 1875 году он предложил ярославцам засадить его деревьями, положив начало Демидовскому скверику, популярному и ныне.

    Революционные метаморфозы
    Впрочем, административные кварталы вокруг Ильинской и Плацпарадной площади едва ли можно было счесть жилым районом. На протяжении XIX века эстафетная палочка престижа переходила от одной ярославской улицы к другой, что зачастую сопровождалось удивительными метаморфозами. К примеру, на старой Стрелецкой улице (ныне ул. Ушинского), протянувшейся за Земляным валом, обитали прежде лишь служивые люди, в мирное время приторговывавшие и даже разводившие огороды. Однако после разборки древних укреплений вместо вала был устроен живописный бульвар, а сама Стрелецкая вдруг превратилась в настоящую ярмарку тщеславия ярославских купцов – Лопатиных, Вахромеевых, Оловянишниковых…
    Еще одно чудесное превращение ожидало улицу Нетечу (ныне часть ул. Собинова). Такое название она получила из-за впадавшего в Которосль ручья, больше напоминавшего заболоченную канаву. В XIX веке ручей был убран в подземную трубу, а неказистая прежде Нетеча расцвела на глазах. На перекрестке с Рождественской (ныне Б. Октябрьской) улицей здесь вырос дом-дворец хлеботорговца Полетаева, в котором, по слухам, останавливался родной брат Александра II – князь Константин, приезжавший в Ярославль инкогнито. Напротив располагался нарядный особняк Донцовых-Лопатиных, известный ныне как Дом работников образования. А чуть поодаль в начале XX века появились эксперименты элегантного модерна – дома Вахромеевых и Сакиных (в последнем ныне располагается УФМС по Ярославской области).

    И все же самые кардинальные перемены в трактовку элитного квартала внесла революция 1917 года. Нет-нет, вопреки ожиданиям многих, аристократический центр так и остался самым престижным районом города. Изменилась на этот раз сама элита: в нарядные дворцы въехали красные коммисары и рабочие, а «бывшие» отправились обживать подвалы и хибары на окраинах. Остроумно распорядившись наследием прошлого, советская власть внесла и собственную лепту в историю элитных кварталов Ярославля. На карте города появились новые эталоны комфорта и роскоши – от демократичного Бутусовского поселка до Советской улицы с помпезными «сталинками» для партийной номеклатуры.

    Впрочем, и нынешний век преподносит нам немало сюрпризов. Тверицкая набережная, еще 100 лет назад ежегодно затопляемая весенним разливом и считавшаяся самым «бедовым» районом, сегодня украсилась затейливыми дворцами. На тихих окраинах старого Ярославля растут высотные жилые комплесы…И кто знает, какой квартал станет завтрашней мечтой древнего Ярославля?

    текст: Mария Aлександрова
    фото: DVD-диск «Ярославль в старых открытках и фотографиях»,
    Ярославль, 2005, книга «Ярославль. Почтовая открытка». Москва. 2009

     

  • На самом краю

    Война распорядилась судьбами миллионов солдат по своему усмотрению. У одних забрала жизнь в июне 41-го, другим позволила дойти до Берлина. Что делать с Петром Егоровичем Манаенковым, война, похоже, не знала: она бросала его в самое пекло – под Сталинград, на Курскую дугу – и каждый раз оставляла в живых. Может быть, для того, чтобы сегодня, в свои 90 лет гвардии полковник Манаенков писал вторую книгу мемуаров и рассказывал о тех страшных событиях так подробно, будто они закончились совсем недавно.

    Я всегда считал себя счастливым человеком, потому что родился в сельской местности – в селе Карпели Тамбовской области. А если учесть, что это село основали мои предки, я счастлив вдвойне.

    После 7 классов школы я выучился на тракториста и с 16 лет работал. Из-за этого в начале войны мне постоянно давали отсрочки, потому что я был единственным трактористом в селе. На фронт меня призвали летом 1942 года, когда мне исполнилось 18 лет. Мои старшие братья тогда уже воевали.

    Перед отправкой на фронт я учился в школе младших командиров в Муроме. Два месяца мы – 500 человек – тренировались по 17 часов в сутки, из них 8 – на улице. В 6 утра вставали, в 23 был отбой. Стреляли из всех видов стрелкового оружия, преодолевали высоты, овраги, лазали по-пластунски до потери сил, бегали марш-броски по 7-10 километров с 20-килограммовыми мешками песка за спиной. Вот так готовили бойцов-победителей.

    А потом меня сразу отправили в самое пекло – в Сталинград. Я попал в 92-ю стрелковую бригаду морской пехоты 62-й армии. И уже 17 сентября 1942 года принял первый бой, длившийся 10 суток.

    То, что там было, невозможно описать. Мы – голодные, холодные, вшивые, под открытым небом, голову не поднять, мороз, ветер, все кругом разрушено, все горит и тлеет. Меня ранило осколком около шеи, и не к кому было обратиться за помощью. Хорошо, что рана была неглубокая, она потом сама заросла. У других было хуже: часто раненые бойцы лежали рядом и мучались, просили пристрелить. Конечно, никто на это не решался. Так они и лежали, постепенно уходя.

    Кормили нас через раз, вода тоже была не всегда. То есть оврагов вокруг много, но почти вся вода в них была с кровью. Я несколько раз брал чулок от противохимического костюма, кружку и винтовку и ночью ползал за водой под непрекращающимся огнем. Кругом были трупы. По ним в темноте и ориентировался, чтобы не сбиться с пути. Добирался до оврага, скатывался в него, пробивал кружкой лед и наливал воду для всего пулеметного расчета. Потом полз обратно, снова через трупы и под пулями.

    В декабре 1942 года нашему подразделению поставили задачу – закрепиться на волжском острове Зайцевский. Немцы нас обнаружили и непрерывно обстреливали остров. Но в атаку не ходили – побаивались нашей артиллерии. Перестрелка продолжалась весь январь. А 2 февраля 1943 года на позициях появились немецкие парламентеры с белыми флагами. Мы устояли в этой страшной битве.

    Во время бомбежки на станции Лиски практически вся наша 92-я бригада была уничтожена. А я уцелел и оказался в 93-й гвардейской стрелковой дивизии, которую летом 1943 года перебросили на второй оборонительный рубеж Курской дуги.

    5 июля началось это знаменитое сражение. Я был на переднем крае, в ночном дозоре на нейтральной полосе. И вдруг тихая ночь превратилась в кошмар: все вокруг загудело, заорало, засвистело. Я не мог понять, кто это стреляет. Когда добежал до своих траншей, мне сказали, что это стреляла наша дальнобойная артиллерия, о сосредоточении которой мы не знали.

    Через несколько часов немцы обрушили на нас ответный удар. Они вышли на фланги нашей дивизии и почти взяли нас в кольцо, мы двое суток отбивали их атаки. Чтобы не допустить окружения, наш 278-й и соседний полки вступили в бой, но, когда бойцы пошли вперед, немцы начали отстреливаться из пулеметов. И тогда нашему расчету приказали подавить их огневые точки.

    Мы со своей стороны ударили в два пулемета, и немцы замолчали. Потом наша пехота встала и пошла вперед, а мы отстали. Но через некоторое время увидели, что пехота бежит обратно, преследуемая немцами с автоматами. А нам с тяжелыми пулеметами весом по 65 кг не отступить. У нас было 8 пулеметов, и мы решили дать бой, окопавшись на пшеничном поле у дороги. Пропустили наших отступающих бойцов и ударили огнем по немцам.

    После 10-15 минут боя все пулеметы затихли. Потом ранили моего напарника, и я понял, что практически все ребята погибли, и я остался один. И в это время ко мне подполз командир взвода лейтенант Шевченко. Он услышал, что один пулемет продолжает стрелять, пробрался ко мне, и мы уже вдвоем продолжали отбиваться.

    Мы с ним остались живы за счет пулеметного щита. Потом быстро разобрали пулемет, взвалили его на себя и побежали в овраг, где заметили тропиночку. По ней мы и ушли, а немцы все продолжали стрелять в нашу сторону автоматными очередями. Когда мы еле-еле добрались до своих, я обнаружил 2 пулевых отверстия в своей пилотке. Еще 4 пробоины было в вещевом мешке, и одна пуля пробила котелок. Вот такой был бой, в котором мне посчастливилось уцелеть.

    Летом 1943 года Петра Манаенкова перевели в запасной артиллерийский учебный полк, где он получил звание сержанта и должность командира минометного расчета. До ноября 1944-го он воевал в 40-й гвардейской стрелковой дивизии 3 Украинского фронта, а потом был направлен в военное училище. После войны служил в Норильске. Уволившись в запас в 1968 году, работал в Тамбове кадровиком областного управления Центробанка. Около 2 лет назад переехал в Ярославль, к родственникам.

    текст: Евгений Мохов |  фото: Дмитрий Савин

  • Певец гуляет по бульвару: ярославские приключения Федора Шаляпина

    Знаете ли вы, что великий Шаляпин был ярославским помещиком? А между тем, сам Федор Иванович нередко представлялся именно так. В нашей губернии певцу принадлежало 200 десятин земли и любимая усадьба – «Шаляпинка». Впрочем, о похождениях артиста помнят и ярославские трактиры, где прославленный бас учился у бурлаков частушкам и однажды даже был задержан полицией.

    Подари мне, друг, усадьбу
    «Породниться» с Ярославским краем Шаляпину довелось благодаря одному из самых близких его друзей – художнику Константину Коровину. Именно этот балагур и весельчак, писавший декорации для Частной оперы, однажды пригласил певца «на рыбалку» – в окрестности Переславля-Залесского. Здесь, в селе Охотино на живописном берегу Нерли, располагалась дача Коровина – скромный дом из соснового леса.

    Не влюбиться в эти места было просто невозможно! Для Шаляпина, лишь недавно оказавшегося в лучах славы, деревенская жизнь казалась восхитительным приключением. Родившись в бедной семье в Казани, он сам пробил себе путь на сцену, побывал в турне по Европе и Америке, но всегда мечтал о роли настоящего русского «барина». Приехав в Охотино летом 1903 года, он с удовольствием уплетал сладкие «туболки» – ярославские пирожки с творогом, спал до обеда и снисходительно беседовал с крестьянами об урожаях и надоях. Впрочем, вся его солидность разом исчезала, стоило им с Коровиным затеять какой-нибудь розыгрыш – то подшутят над местным дьячком, подкинув ему бычий пузырь с намалеванной «дьявольской» рожей, то устроят соседу полночное свидание с призраком… Охотинские крестьяне, глядя на эти выходки, только сетовали: «У Федора-то Ивановича один смехун в голове, сурьеза никакого, а жалование получает здоровое».

    Поначалу друзьям приходилось буквально выманивать сибарита-Шаляпина в лес, обливая его вместо побудки холодной водой. Однако, пристрастившись к охоте, Федор Иванович так вошел в раж, что крестьяне дружно залегали на землю, как только он вскидывал ружье, а порой тайком перезаряжали шаляпинские ружья холостыми – от греха подальше. К концу лета Шаляпин «заболел» деревней окончательно и без всяких обиняков попросил у Коровина подарить ему усадьбу. Самое удивительное, что верный друг едва не согласился! Вот только певец передумал: уж больно мал показался коровинский дом. Присмотрев по соседству подходящий участок земли, Шаляпин купил его за 15 тысяч рублей и уже на следующее лето приехал на берега Нерли хозяином.

    А на выборы не ходил
    Приобретенная Шаляпиным дача располагалась в Ратухинской пустоши, неподалеку от станции Итларь. Место это, по выражению самого певца, было «красоты непомерной». По просьбе друга Коровин создал проект большого дома в неорусском стиле: c высокими сводами, выложенным майоликой камином, террасами и нарядным крыльцом. Приглашая гостей на новоселье, Шаляпин писал: «Имение наше замечательное – хозяйствую вовсю, крашу крыши, копаю земляные лестницы на сходе к реке и вообще дошел до того, что самолично хочу выводить гусей и кур». Любопытной особенностью «Шаляпинки» было то, что как раз по реке Нерли проходила граница двух губерний.

    Половина имения – как, впрочем, и город Переславль-Залесский – относилась к Владимирскому краю, зато подъезды к даче были на Ярославской земле. В официальных документах Шаляпин отныне числился «ярославцем», и, кстати, собственность обеспечивала певцу новое положение в обществе. Будучи сыном крестьянина, он не имел прежде избирательных прав, но теперь мог участвовать в выборах в Государственную Думу по курии землевладельцев Ростовского уезда. Правда, на выборы Шаляпин, как и многие соседи, не ходил, о чем не раз сокрушалась губернская пресса.

    С азартом примеряя на себя роль «помещика», певец пытался даже воспитывать крестьян и неизменно игнорировал их просьбы дать, ради праздника, «на водку». Шаляпин любил порассуждать, что правительство нарочно спаивает народ, чтоб тот не понимал своего бедственного положения. Впрочем, один из мужиков как-то возразил барину: «Да ты, Федор Иваныч, и сам выпить не дурак – на днях полведра вдвоем кончили. Тебя потом на телеге как мертвого везли. Вот кто ж тебя так пить-то неволил?»

    «Здесь икра настоящая!»
    Вплоть до 1915 года Шаляпин проводил летние месяцы в Ратухино. Супругу певца – балерину Иолу Торнаги – крестьяне звали Ёлой Гнатьевной. Прозвище так полюбилось, что даже оконные рамы в «Шаляпинке» украшались орнаментом «в елочку». По соседству с шаляпинской дачей отдыхала семья инженера Орлова, командированного в Ярославль на строительство железнодорожного моста. Объединив таланты детей и взрослых, Иола Торнаги ставила любительские спектакли, где блистала маленькая Люба Орлова – будущая звезда советского кино.

    Помимо Константина Коровина, частым гостем на Нерли был художник Валентин Серов, а однажды нагрянул даже Максим Горький. Вместе с ними Шаляпин побывал на экскурсиях в Переславле и Ростове Великом. А вот в губернском Ярославле Шаляпин более всего ценил волжский воздух и дорогие рестораны. Его визиты были самой лестной рекламой для местных заведений, а газеты следили за каждым шагом певца. К примеру, в июне 1912 года ярославский «Голос» спешил сообщить ярославцам: «Федор Шаляпин посетил Ярославль проездом. Знаменитый певец разгуливал по бульвару, заходил к Бутлеру. Гуляющие были заинтересованы великим русским басом и ходили в отдалении кучками. По слухам, Шаляпин направляется в свое имение в Ростовский уезд».

    Федор Иванович действительно не раз заходил в кафе-шантан Бутлера (ныне на его месте клуб «Горка»). Любил он и ресторан «Бристоль», эффектное здание которого известно до сих пор. Впрочем, нередко Шаляпина видели даже в захудалых трактирах. Гуляя по бульвару, они с Коровиным с любопытством наблюдали, как по Семеновскому спуску (ныне Красному съезду) тянутся обозы с пристаней, груженные белугой, осетриной, севрюгой. Разохотившись, Шаляпин внезапно повел друга на пристань и зашел в одну из бесчисленных торговых лавок. «По его приказанию хозяин вытянул со льда живого осетра и, отверзнув ножом рыбье нутро, наполнил миску зернистой икрой. Федор Иванович круто посолил ее и сказал: «Ешь, вот это настоящая». И мы ели зернистую икру с калачом», – вспоминал Константин Алексеевич.

    На Тверицкой стороне
    Устав от назойливого внимания, Шаляпин ревниво оберегал свой покой и часто стремился сохранить инкогнито. Однажды, подплывая к Ярославлю на пароходе, певец вышел на палубу и к своему неудовольствию был «рассекречен». Тут же артист принялся изображать богатого волжского купца: держал блюдце с чаем всей пятерней, дул на кипяток, сахар ел вприкуску, басом гундосил о вздорожании цен и нес всякую ахинею…

    Игра «в купца» продолжалась и по прибытию в Ярославль. Улизнув от зевак на пристани, Шаляпин и Коровин наняли лодку, сели за весла и переправились на тверицкий берег. Там, в знакомом трактире, друзья отведали расстегаев с севрюгой и вдоволь наслушались непотребных частушек, которые распевали бурлаки. Певец даже потребовал карандаш и бумагу, чтоб их записать, а на расспросы трактирщика отвечал: «Сам был ярославский, а сейчас в Москве, дровами торгую…». Однако на расстегаях приключения певца не закончились. Уже на пути к лодке их неожиданно задержал пристав с требованием предъявить документы: в Тверицах была облава на беглого шулера. Как ни крути, а ради свободы инкогнито пришлось пренебречь. Когда полицейский узнал, что перед ним сам Шаляпин, то в растерянности пригласил певца к себе домой – отведать судака с каперсами. Взяв адрес, Федор Иванович вежливо обещал зайти в другой раз.

    «Бесплатно только птички поют!»
    Поразительно, но, бывая в Ярославле как частное лицо, Шаляпин, кажется, так и не дал в городе ни одного концерта. В воспоминаниях Коровина, правда, говорится о неком выступлении в Ярославле, во время которого среди поклонниц Федора Ивановича вспыхнула настоящая потасовка из-за автографов. Возможно, отсутствие ярославских гастролей объяснялось прагматичностью певца, любившего повторять, что «бесплатно только птички поют». Провинциальная публика действительно не могла обеспечить достойных кассовых сборов и чаще, чем столичная, ожидала от знаменитостей благотворительных концертов. А вот жителям уездного Романова-Борисоглебска (нынешнего Тутаева) повезло куда больше, чем ярославцам. Направляясь на дачу к директору императорских театров Владимиру Теляковскому, Федор Иванович так залюбовался этим маленьким городком, что по собственному почину решил спеть в саду городского училища.

    Кстати, импровизированный концерт Шаляпина состоялся и в посаде Большие Соли (ныне – пос. Некрасовское). Здесь певец больше месяца прожил в гостях у своего главного конкурента – солиста Мариинского театра Владимира Касторского, уроженца Больших Солей. Каждый вечер в доме сельского священника два прославленных русских баса пели народные песни и романсы. Места было немного, но все желающие могли послушать эти концерты через открытое окно. Старожилы говорили, что Шаляпин и Касторский нарочно соревновались – кого дальше слышно.

    текст: Mария Aлександрова  фото:  Иллюстрации из книги «Милая моя, родная Россия!» Федор Шаляпин и русская провинция. Ярославль, 2003.

  • Сила слабых: эмансипация по-ярославски

    Пожалуй, никого в наши дни не удивляет, что хрупкие барышни с каждым годом все увереннее одерживают победы в борьбе за равноправие полов. Сторонникам патриархальных традиций остается лишь тосковать по ушедшим временам Домостроя. Впрочем, и в старину все было не так однозначно. Даже 100 лет назад ярославны заставляли говорить о себе, делая поразительные успехи в спорте, бизнесе и даже в «святая святых» мужского мира – политике.

    О романах не мечтали
    Первые ростки феминизма и эмансипации появились в нашем городе еще в конце XIX века. Вслед за столицами провинциальное общество все чаще тревожилось о дерзких мыслях в девичьих головках, а гимназии всеми силами старались оградить воспитанниц от пагубного свободомыслия. За школьной партой барышни не получали ни малейшего представления ни о гражданском управлении, ни об общественной жизни в России. Даже в театр гимназисток отпускали лишь с разрешения директрисы. Однако ни семейные традиции, ни наставления классных дам не помогали. В 1891 году именно из ярославской Екатерининской гимназии выпорхнула одна из первых ласточек женского движения в России – Елизавета Дьяконова.

    О том, что повлияло на характер Лизы, мы можем судить по написанному ей «Дневнику русской женщины» – удивительно искреннему образцу женской прозы рубежа столетий. И маленькая Нерехта, где она родилась, и даже губернский Ярославль были тесны для Елизаветы, страдавшей от капризов властной матери и купеческих предрассудков. Несправедливость в отношениях мужчин и женщин терзала ее с детства. Накануне 20-летия Лиза с горечью вопрошала в своем дневнике: «Мужчины, как бы они ни были богаты, живут и все-таки работают, служат, учатся. Почему же нам, девушкам обеспеченным, предоставляется дом, тряпки, женихи, и… больше ничего?». В детстве она c волнением следила за судьбой двоюродной сестры – Марии Оловянишниковой, бежавшей из богатого родительского дома, чтобы обвенчаться с нищим поэтом Юргизом Балтушрайтисом. Впрочем, саму Елизавету романы не прельщали. Молодых людей она, по собственному признанию, не замечала, а внешностью занималась лишь настолько, «чтобы каждый день быть умытой, одетой и причёсанной». Лишь однажды Лиза назначила свидание студенту – репетитору ее брата. Однако рискованная встреча на катке была затеяна с единственной целью – одолжить у кавалера «запрещенные» книжки и лекции профессоров Демидовского лицея.

    За свободой – в Сорбонну
    Избегая приходивших в дом свах, как чумы, Лиза Дьяконова грезила не о свадьбе, а о серьезной профессии. Вопреки воле матери, она поступила на женские Бестужевские курсы в Петербурге, где уровень преподавания не уступал университетскому. Для купеческого Ярославля такой поступок был экстраординарным, но не единственным. Десятилетием раньше на тех же курсах училась и Надя Трефолева – дочь ярославского поэта-краеведа, выпускница ярославской Мариинской гимназии. Однако в провинции барышня с университетским дипломом едва ли могла рассчитывать на достойную карьеру. Надежда Трефолева, вернувшись домой, заведовала книжным складом, но Дьяконова решила бороться. Устроившись в ярославское Общество содействия народному образованию, она успела взбудоражить местное общество смелыми заметками в «Северном крае», но вскоре уехала в Париж – покорять Сорбонну.

    Во Францию Елизавета отправилась за юридическим образованием, недоступным для девушек в России. Вознамерившись «пробить женщинам открытую дорогу в адвокатуру», Дьяконова дошла даже до министра юстиции, но все тщетно. Учиться пришлось за границей, где Лиза впервые столкнулась с настоящей и, увы, неразделенной любовью. Кто знает, чем закончилась бы эта история, если бы трагический случай в горах не оборвал жизнь 28-летней Елизаветы. Читатели «Дневника» Дьяконовой выдвигали предположения о самоубийстве. Однако трудно судить, что могло стать его причиной – разбитое сердце или усталость от бесконечной и напрасной борьбы.


    Первая автоледи Ярославля
    Конечно, «женское движение» в России оставалось уделом немногих. И все же не только убежденные феминистки, но и вполне благонравные барышни постепенно привыкали надеяться только на себя. Очаровательная Роза Бурсиан, выпускница ярославской Мариинской гимназии, едва ли могла расчитывать на блестящую партию. Ее родителями были обрусевшие выходцы из Саксонии, не скопившие большого приданного для дочерей. Впрочем, сестер Бурсиан проторенные дороги не манили. Младшая, Вера, стала театральным художником, а Роза заинтересовалась автомобильным спортом. Вероятно, на первых российских автопробегах она и познакомилась с самым завидным женихом Ярославля – Никитой Понизовкиным. Молодой миллионер, одержимый автомобилями, был покорен независимостью и шармом юной автоледи. В подарок любимой женщине купец выстроил настоящий замок в окрестностях Ярославля (ныне – поселок Красный Профинтерн).

    бвенчавшись, Никита и Роза стали одной из самых красивых пар Ярославля, и вместе занимались организацией первого в городе автомобильного праздника. Однако даже став купчихой, Роза Бурсиан не утратила независимого характера. Когда на седьмом году брака ей стало известно о «прелюбодеянии» супруга, разговор был коротким: добившись развода, Роза забрала дочь и уехала в Москву.

    Каких только сплетен о «сбежавшей жене» Понизовкина не сочиняло ярославское общество, не одобрявшее эмансипированных иностранок. На самом же деле судьба готовила Розе немало испытаний. Ее младший сын по решению суда навсегда оставался у отца, а 7-летняя дочка через год скончалась. Оставшись в революционной Москве, Роза работала учительницей немецкого, а впоследствии вышла замуж за известного врача. Но и первая любовь, принесенная в жертву убеждениям, по-прежнему жила в ее сердце. По воспоминаниям племянницы, вернувшись с похорон Понизовкина, Роза долго плакала, достав из сундука старое платье: «В нем я была, когда Никита делал мне предложение…»

    В борьбе за равноправие
    В предреволюционные годы женские имена и лица все чаще мелькали на страницах газет. Предприимчивые ярославны с успехом конкурировали с мужчинами в бизнесе, открывая собственные магазины, ателье и ресторации. Иные, отринув провинциальные предрассудки, облачались в брючные костюмы, участвуя в велосипедных и лыжных соревнованиях. Недавняя гувернантка, Ольга Корсунская открыла в Ярославле престижную женскую гимназию, где девочек обучали по «новой методе», готовя к активной общественной жизни. В 1910 году по инициативе Натальи Ширяевой, жены директора Демидовского лицея, в Ярославле возникло Общество взаимопомощи женщин, помогавшее малообеспеченным горожанкам найти достойную работу и освоить не только грамоту, но даже иностранные языки.

    Казалось, лишь политика оставалась незыблемым оплотом мужского мира. Однако и в этой сфере ярославские женщины не собирались уступать сильному полу. Уже в годы первой русской революции в Ярославле и Рыбинске возникли отделения Всероссийского союза равноправия женщин, боровшегося за равенство полов перед законом, равные возможности в образовании, изменение законов о проституции. В политическую борьбу включились и знатные аристократки, и полуграмотные мещанки. Ни одна стачка в губернии не обходилась без участия женщин, требовавших «4 недели на роды» и оплату труда наравне с мужчинами. У ярославской швеи при обыске нашли целые кипы революционной литературы, а ростовская прачка тайно распространяла социал-демократические прокламации.

    Политика – удел сильных?
    Как ни парадоксально, но даже во главе ярославских политических сил нередко стояли женщины. Вдова предводителя ярославских монархистов Ивана Кацаурова после смерти мужа «унаследовала» руководство местным отделом «Союза русского народа». Партию кадетов в Ярославле представляла одна из известнейших феминисток России – Ариадна Тыркова-Вильямс. Но самой удивительной личностью в политической жизни города стала учительница Софья Хренкова – лидер ярославских эсэров. Заведуя Некрасовской библиотекой, Хренкова ухитрялась пополнять ее фонды нелегальной литературой и лично занималась вооружением боевой группы на Ярославской Большой Мануфактуре.

    9 декабря 1905 года Софья Хренкова возглавила шествие ярославских рабочих к губернатору. Этот день, прозванный впоследствии «Кровавой пятницей», оказался для нее роковым. На Воскресенской (ныне Революционной) улице толпа демонстрантов столкнулась с отрядом казаков, присланных для ее разгона. Сбитая с ног лошадью, Хренкова выстрелила и смертельно ранила одного из казаков. Скрываясь от полиции, она бежала в Петербург, но была арестована. Но даже в камере ярославской тюрьмы Софье удалось поразить всю Россию актом протеста. Облившись керосином из лампы, она подожгла себя, войдя в историю «живым факелом» революционного движения.

    О том, что сильных женщин в Россиии немало, спорить бессмысленно. Однако в политике или карьере, в личной или общественной жизни равенство прав и возможностей завоевывалось дорогой ценой. Трагедии чередовались с победами, но женская эмансипация в России всегда оставалась борьбой. Кто выиграл в этой войне, и была ли она оправданной – судить героиням нашего времени.

    текст: Mария Aлександрова

  • От Балтики до Аляски

    Старые часы, которые бьют каждые 30 минут, фотографии однополчан на полках, советский радиоприемник… Хозяин этой квартиры, Михаил Николаевич Волков, участвовал в двух войнах – с Германией и Японией. Сейчас полковнику в отставке 89 лет, и 28 из них он отдал военной службе на Северном и Тихоокеанском флоте. Не зря же его китель украшают 2 ордена Красной звезды, орден Отечественной войны II степени и 24 медали.

    Когда фашисты напали на нашу страну, я только окончил 9-й класс, – рассказывает Михаил Николаевич. – В первый же день войны мы с другом побежали в военкомат, чтобы пойти на фронт, но там нас развернули. Велели продолжать учебу. Потом я узнал, что с началом войны старшеклассников стали брать на производство, и, чтобы не сидеть без дела, попросил отца устроить меня на завод. Некоторое время поработал учеником слесаря. Потом снова ходил в военкомат, а меня снова отправили обратно – сказали, что позовут, как буду нужен. И только 25 мая 1942 года призвали служить уже официально, по повестке.

    Вы родились в 1924 году, значит, вам тогда уже было 18?
    Нет, еще только 17. Но я написал заявление, что добровольно вступаю в ряды Красной Армии…

    … и сразу попали на флот?
    Нет, не сразу. Я, конечно, просился на флот, к своему брату, но меня сначала определили в Москву, в военно-морское училище. Там я проучился год, и летом 1943-го меня направили на Северный флот, проходить практику на тральщике № 65. Вообще-то, практиканты должны были изучать морские специальности, но на деле мы заменяли людей, которых тогда не хватало на кораблях.

    На каком участке вы тогда работали?
    Это участок площадью порядка 400 кв. км в районе мыса Канин Нос и южной части островов Новой Земли.

    Опасное было место?
    Всякое случалось. Однажды при выходе из Белого моря нас – 3 тральщика – атаковали 7 немецких бомбардировщиков. А у нас на корабле – 2 «современных» орудия Обуховского завода 1895 года выпуска. Я дублировал горизонтального наводчика (для ведения прицельного огня нужны были согласованные действия вертикального и горизонтального наводчиков – авт.), когда бомба упала совсем рядом и убила моего товарища. Тогда мне пришлось стать основным наводчиком. Кроме тех двух орудий, был еще пулемет, так что в тот раз отбились.

    Насколько я помню, задача тральщика – искать морские мины и проводить суда через минные заграждения, так?
    Да, этим мы и занимались. Обычно выходили в море в паре с 59-м тральщиком, готовили фарватеры для прохода кораблей. Мины находили практически всегда.

    Как их уничтожали?
    Тянули трал на глубине порядка двух метров от поверхности дна. Такой стальной трос, а на нем специальные «кошки», резцы. Они срезали шнуры, которыми мины крепились к якорям, мины всплывали, и мы расстреливали их из пушки.

    С подводными лодками доводилось сталкиваться?
    Да, был однажды интересный эпизод. Идем по курсу и видим плавающую мину. Расстреляли ее из пушки с корабля, потом видим – другие мины, а на одной сидит чайка. По морским приметам того времени чаек не уничтожали, ведь появление этих птиц означало, что берег где-то рядом. Когда все-таки решили выстрелить в эту мину с чайкой, сигнальщик вдруг заметил перископ вражеской подводной лодки. Начали от нее удирать, а немцы выпустили по нам торпеду. Только они не учли, что наше судно передвигается медленно, поэтому торпеда прошла перед носом тральщика и влетела в берег. Так и ушли от них. А на следующий день услышали сообщение, что ту немецкую лодку торпедировали в квадрате недалеко от нас.

    Наверняка за время такой практики вы освоили много специальностей?
    Конечно. Нас кидали на замену убитых и раненых матросов, так что я работал и в машинном отделении, и в кочегарке, и у орудий, и у сигнальщиков.

    Чем питались в море?
    По-разному. Иногда ходили на корабле так долго, что заканчивались продукты, а новых не привозили. Оставалась только мука. Но на Новой Земле были птичьи базары, и, когда мы к ней подходили, матросы на берегу собирали яйца, приносили их на корабль, и мы ели яичницу.

    Помню, был еще один интересный случай, связанный с провизией. Однажды в море мы увидели черную точку. Подошли поближе – оказалось, что это 200-килограммовая бочка черного цвета. Развернулись к ней кормой (а вдруг заминирована?), проверили тросом – под ней ничего нет.

    Осмелели, стали ее крутить – вроде все нормально. Доложили командиру, он дал команду прибуксировать. Подняли бочку на палубу, открыли, а там – растительное масло. Сразу пробовать побоялись – а вдруг отравленное? Кому-то надо было проверить, а у нас на корабле даже своего медика не было. Правда, была собачка, дворняжка. Мы нашли старый сухарь, намочили его маслом и дали ей. Наутро увидели собачку, которая бодро сидела возле этой бочки и облизывалась. Так, благодаря нашему «дегустатору», мы поняли, что масло нормальное, и коки стали нам готовить на нем лепешки и яичницу, пока не привезли продукты.

    После окончания практики вы снова вернулись в училище?
    Да, еще год там учился. А летом 1944 года мне присвоили звание мичмана и как будущего офицера снова отправили на морскую стажировку, на этот раз на Балтику. Наши катера тралили Финский залив, где немцы ставили магнитные мины. Работали под обстрелами: когда фашисты на берегу залива видели наши корабли, они открывали огонь. А наши давали ответные залпы. И так по нескольку раз в день.

    Ранение вы там же получили?
    Там же, только чуть позже, когда меня перевели на эскадренный миноносец «Сторожевой». Мы обстреливали немецкие позиции в районе Выборга и сами при этом были под огнем. В одном из боев почувствовал, как руку чем-то обожгло, но в пылу не придал этому значения. А потом посмотрел на руку и увидел, что фаланга пальца буквально висит на коже. На крейсере «Киров» после боя мне сделали операцию, и теперь о тех событиях у меня осталась такая недобрая память.

    Куда вас направили после окончания училища?
    Я очень просился на Черное море. Там погиб мой брат, и я хотел его заменить. Но вместо этого попал на Тихоокеанский флот. Помню, ехал до Владивостока на поезде 12 дней. Поезда тогда были переполнены, и ночью было не выйти в тамбур, потому что много людей спало на полу.

    Во Владивостоке попросился служить на корабле, но там было все занято. Меня определили на береговую службу начальником отдела хранения топливного склада. Там проработал 8 месяцев, а потом, к большой моей радости, все-таки был зачислен в экипаж сторожевого корабля начальником службы снабжения. До 12 июля 1945 года мы были на Аляске, в бухте Колбей, на американской базе, которую создали для кораблей России. Мы там изучали американские корабли, знакомились с техникой. 4 августа прибыли во Владивосток, а через 5 дней началась война с Японией, и мы сразу стали принимать участие в боевых действиях.

    В чем оно заключалось?
    Мы участвовали в Сейсинском десанте, помогали освобождать города северо-восточной части Кореи (масштабная операция по захвату порта Сейсин прошла 13–17 августа 1945 года с помощью кораблей советского Тихоокеанского флота – авт.).

    Как после войны складывалась ваша военная карьера?
    Служил там же, на Тихом океане. Сначала на корабле, потом на берегу – 20 с лишним лет был старшим офицером ревизора Тихоокеанского флота. На этой работе объездил все – от Северного Ледовитого океана до Порт-Артура.

    А сколько миль прошли на судах ВМФ?
    Порядка 50 тысяч. Но это только на военных судах, гражданские я не считаю.

    В Ярославль когда вернулись?
    27 июля 1970 года. Уволился из армии и работал на комбинате технических тканей.

    У вас огромное количество благодарственных писем, юбилейных наград и прочих регалий, полученных уже в мирное время. Какая из них вам особенно ценна?
    Я люблю фотографировать. Начал этим заниматься еще до войны – сделал самодельный фотоаппарат из линзы и деревянного ящика. Только металлическую кассету пришлось купить. У меня в семейном альбоме есть много снимков, сделанных этим фотоаппаратом. А в 1965 году за хорошую службу подарили ФЭД-2 с гравировкой (корпус фотоаппарата украшен надписью: «Подполковнику Волкову от министра обороны СССР» – авт.). Посмотришь на него – и приятно становится!

    текст: Евгений Мохов  |  фото: Дмитрий Савин

  • В поисках сенсации: приключения столичного репортера в Ярославле 1880-х годов

    Российская провинция всегда оставалась для москвичей и петербуржцев иной реальностью, непостижимой, но притягательной. Избы и сонные городки, мелькавшие за окнами экипажа, представлялись жителям суетных столиц лубочной картинкой, где в каждом штрихе – исконная, «сермяжная» правда. Казалось, где как не в провинции искать разгадку русской души? Именно так рассуждал и питерский журналист Иосиф Колышко, ступая на ярославский перрон зимним утром 1887 года. Нашел ли он ответ на свои вопросы, судите сами.

    Авантюрист «Серенький»
    Пассажир, прибывший в Ярославль для обстоятельного знакомства с русской глубинкой, был личностью весьма неординарной. Поляк Иосиф Колышко, выходец из небогатой дворянской семьи, сумел за несколько лет сделать головокружительную карьеру, став чиновником особых поручений при главе МВД графе Толстом. Однако столичному бомонду он был известен, прежде всего, как плодовитый журналист, печатавшийся в самых популярных изданиях, – от пафосного журнала «Гражданин» до дешевой ежедневной газеты «Русское слово».
    Обращаясь к петербуржским читателям под псевдонимами «Баян» и «Серенький», Колышко неизменно был в курсе всех политических интриг империи. На исходе XIX века злободневная книга «Маленькие мысли Серенького» станет метким отражением противоречивой эпохи, а ее автор, скрываясь за нарочито скромным псевдонимом, окажется одной из влиятельнейших персон в окружении Сергея Витте. Об этом великом министре Колышко впоследствии напишет пьесу и сценарий для немого кино. Впрочем, и сам «Серенький» вполне мог бы стать героем авантюрного романа. Лишившись должности по подозрению во взятках, он быстро восстановит позиции на государственной службе, но в годы Первой мировой войны впутается в шпионский скандал и будет арестован. Уже в эмиграции Колышко, как птица Феникс, вновь возродится для общества, возглавит литературную жизнь Ривьеры, напишет мемуары о предреволюционной России… Но это все это будет позже. А пока, ранним утром 1887 года, 26-летний репортер из Питера оглядывал безлюдные улицы Ярославля, лелея мечту о будущей книге c многообещающим названием: «Очерки современной России».

    Извозчики здесь дешевле
    Совершая путешествие по Тверской, Ярославской и Костромской губерниям, Колышко вознамерился предоставить читателям исчерпывающий анализ провинциальной жизни. Для начала он велел извозчику отвезти его в лучшую гостиницу.
    – В Кокуевку изволите? – осведомился возница
    – В какую еще «Кукуевку»?
    – В гостиницу купца Кокуева, – невозмутимо ответствовал извозчик. – Лучше в городе нет!

    Рассудив, что «Англетера» в Ярославле, пожалуй, ожидать не приходится, столичный гость покорно согласился. За деревянными предместьями показался город, сияя золотом куполов и белизной заснеженных улиц. Кокуевская гостиница у Знаменской башни, невзирая на забавное название, и правда оказалась вполне приличной, вселяя радужные надежды: «Лежа на мягком пружинном матрасе без излишних неровностей, я стал рисовать себе картины моей будущей жизни в сем граде. Провинциальное, чисто русское общество представлялось мне в самых заманчивых красках. Радушное семейство, крылечко, самовар, вечер с танцами, хорошенькие провинциалочки…» В мечтах пролетело утро, и пусть обед оказался прескверным, наш герой с энтузиазмом отправился на экскурсию.

    Приценившись к услугам извозчиков, терпеливо поджидавших седока на «Власьевской бирже», рядом с Кокуевкой, Колышко с удивлением заметил, что среди лошадей попадаются «тысячные рысаки», а возницы, в отличие от дерзких столичных коллег, не запрашивают ни «красненькой», ни «синенькой», скромно довольствуясь положенным по таксе двугривенным. Как и большинство современных туристов, Иосиф Колышко, начал осмотр Ярославля с Волжской набережной, резонно заметив, что «Волга здесь будет пошире Невы». Радовало и привычное для питерца название «Стрелка», однако знакомство с этой достопримечательностью обернулось курьезом. Дело в том, что недогадливый, а может попросту ленивый извозчик привез Колышко на полукруглую площадку у Семеновского моста, где сегодня стоит памятник Некрасову. Именно эту видовую площадку журналист описал в книге как знаменитую ярославскую Стрелку, и смеем предположить, что ошибка эта отнюдь не была единственной.

    «Духовская – это наш Невский»
    Ильинская площадь, «похожая на большое поле, заставленное в живописном беспорядке домами и церквями», поражала тишиной и безлюдьем. Возница, ответив, что «так у нас завсегда», для разнообразия направил сани на Духовскую (ныне ул. Республиканская).

    Здесь, напротив, царило воскресное оживление. На перекрестке наших героев чуть не сшиб лихой рысак, запряженный в беговые саночки, и извозчик вместе с седоком тут же включился в азартную гонку. Как выяснил Колышко, «Духовская улица – это наш Невский. Испокон веков она является местом ристалища местного купечества, отводящего душу от шестидневного сидения в конторах за счетами. Их ожиревшие и упитанные тела, бесспорно, нуждаются в этом моционе. С другой строны, нуждается их самолюбие в бешеной скачке, дающей возможность показать всему городу свою лошадь и свою упряжку. Часто по несколько семей гнались между собой, рискуя разбиться в щепки. Но видимая опасность не устрашала ездоков. Их лица сияли беспечным счастием и лоснились румянцем».

    При закрытых дверях
    Воодушевленный этой, почти кустодиевской картиной, Колышко вскоре пришел к выводу, что именно в среде купечества следует искать главный нерв ярославской жизни. «Действительно, – рассуждал он, катаясь по городу, – лучшие дома здесь принадлежат купцам, а торговый Ярославль, собственно, никогда не был городом дворянским». В поисках колоритного материала, Колышко завел знакомство с молодым фабрикантом – по слухам, одним из главных городских повес. Впрочем, юный магнат, выглядевший старше своих лет, слегка разочаровал репортера: ярославское купечество пуще всего почитало семейный очаг, а единственным проблеском светской жизни были ежедневные походы в храм с супругой. Лишь напоследок купчик разоткровенничался с обаятельным журналистом: «Придет время, что нужно душе простор дать, – соберемся компанией 7-8 человек, да в уединенную гостиницу, в номер. Двери на запор. Ну, значит, и до утра… Отдыхаем просто, без затей. На утро – кого довезут, а кто и сам до дому доберется. А уж если больно надоест, так и в Москву можно. Всего ночь езды. Поедешь денька на 3-4, освежишься. Да так, что потом и месяц из дому не потянет».


    Таланты и поклонники
    Устав от сплетен о семейных распрях ярославских «архимиллионеров», почитавшимися здесь главными событиями светской хроники, Колышко поспешил в театр. Атмосфера первой русской сцены внушала священный трепет, а яркая афиша сулила свидание с «Прекрасной Еленой». Однако входя с благоговением в зал театра, Колышко вышел оттуда со страшной головной болью: «Елена» оказалась дамой некрасивой и безголосой.

    Впрочем, проблема была не столько в талантах, сколько в поклонниках. Городской голова Вахромеев «ухлопал» на перестройку театра массу средств, антрепренеры приглашали в Ярославль столичных звезд, но все тщетно. По слухам, недавно на сцене волковского играла сама Федотова – «ветеран столичной драмы», но зал был трогательно пуст. Актриса, которой не заплатили даже за дорогу, учинила скандал, восклицая: «Ноги моей здесь не будет!». Приговор, вынесенный Колышко в адрес горожан, был еще суровее: «Если б Волков жил в наши дни, он ни за что бы не основал театра в Ярославле. Мне нигде не случалось видеть такого равнодушия к сцене, как в ярославцах».

    Офицеры танцуют до самозабвения
    С гораздо большей охотой публика любовалась артистами во время гуляний на бульваре. «Все эти «первые любовники» такие красивые, стройные, элегантные! – признавалась репортеру одна «легко воспламеняющаяся особа». – Всякий в цилиндре, одет изящно, в перчатках – одним словом, джентльмены…»

    И все же справедливости ради наш автор должен был признать, что «общественная жизнь в Ярославле течет несравненно бойчее, чем в соседних Твери, Костроме или Вологде». К примеру, Колышко удалось посетить ярославский Артистический кружок, ставивший лишь 2-3 спектакля в сезон, но приятно удивлявший редкими для провинции талантами. Побывал он и в Офицерском клубе, где всегда была бездна военных, «танцевавших до самозабвения», а карточная игра, напротив, была под запретом – «чтобы дамы не сидели».

    Покидая Ярославль, Колышко признавал, что «два зимних месяца, прожитых здесь, все-таки не оставили впечатления провинциальной скуки. Напротив, впечатление скорее благоприятное: богатый русский город Ярославль остался им и поныне. Есть даже что-то городое и величественное в этом спокойствии, в этой солидности». Сенсации не получилось – одна лишь бесхитростная проза российской повседневности. «Однако, – писал наш герой, – то, что на первый взгляд казалось бесцветным, потом облеклось в свои формы, полные жизни и интереса. И, расставаясь с красивым Ярославлем, я желал только одного – поскорее с ним свидеться».

     текст: Mария Aлександрова