Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Ничего не найдено.

Метка: история

  • Gourji: Приятно быть собой

    Историки отмечают, что еще со времен короля Георга запонки считались уделом избранных. Сегодня этот уникальный мужской аксессуар не потерял своего великолепия и по-прежнему считается признаком стиля и утонченного вкуса. Бренд Gourji – отличное решение при выборе запонок для настоящего мужчины.

    Gourji – это новый российский бренд на рынке предметов роскоши. Философия и стилистика марки неразрывно связаны с историей России, и это ее отличительная и уникальная сторона. Основатель бренда Дмитрий Гуржий говорит так:
    «Любое событие в истории страны достойно осмысления, в том числе и художественного. Каковы бы ни были времена с идеологической или экономической точки зрения, во все периоды создавались шедевры искусства и вещи, которые мы называем визитными карточками эпохи. Сегодня они переоцениваются, помогают по-новому взглянуть на нашу историю. Мы придаем новый смысл ушедшему времени, потому что художественно-эстетическая ценность вещей почти всегда вне идеологии и политики».

    В коллекции, выпущенные маркой Gourji, входят аксессуары, относящиеся к самым разным этносам и художественным стилям. Все художественные элементы дизайна этих уникальных изделий тщательно выверены и, как правило, отсылают к различным этапам развития российской государственности, культур и религий народов, населяющих нашу многонациональную страну.

    Триумф Gourji состоялся в 2007 году, именно тогда была представлена первая коллекция запонок «Безусловные знаки». В ней были представлены мужские аксессуары, отражающие определенные пласты русской истории. «Закон и порядок», «Знак качества», «Всегда готов», «Звезда» и многие другие модели поразили своей правдоподобностью во всех деталях.

    Запонки Gourji создают действительно необыкновенные – из золота, платины, используются драгоценные и полудрагоценные камни. Сейчас ассортимент данной марки весьма широк: плоские и выпуклые, круглые, квадратные, овальные, в виде крохотных золотых изображений тигрят, собак, самолетов и автомобилей. Практически для любой профессии или хобби, спортивных команд или вероисповеданий можно подобрать свои запонки от Gourji.

    Коллекции бренда рассчитаны не только на состоятельных, но и на состоявшихся людей, которым тесно в рамках мейнстрима. На тех, кто осознает тесную связь с историей своей страны и ценит красоту, воплощенную в изысканных материалах. Помимо художественной ценности и высокой стоимости, эти вещи являются инновационными, концептуальными, отличаются дерзким дизайном и легким эпатажем. Сегодня запонки носят те мужчины, которые уделяют своей одежде и аксессуарам пристальное внимание, что делает стиль их одежды неповторимо притягательным, мужественным и немного таинственным. Этот мужчина – не такой, как все, он особенный; запонки от бренда Gourji как раз тот выбор, который только усилит вашу уникальность.

    Коллекции  кожи бренда Gourji отличает тонкое  сочетание классического дизайна и  оригинальных изображений, выполненных в разнообразных техниках – от принтов  до тиснений. Все  коллекции произведены в  Италии.

    Проект Gourji  глубоко патриотичен: отказ от идеологических клише и  акцент на изучение художественных форм позволяет позитивно оценить историю страны, осознать свое  место в  мире и подчеркнуть свою индивидуальность.

  • Человек, преданный Ярославлю К 170-летию со дня рождения И. А. Вахромеева

    «Гений места» – так говорят о персонах, чьи имена и свершения неразрывно связаны с городом их судьбы. Свой «гений места» был и в Ярославле. Не художник, не литератор и даже не актер… Неповторимую атмосферу нашего древнего торгового города мог воплотить лишь купец. Но купец далеко незаурядный. Предприниматель, ученый, меценат и общественный деятель – таким был Иван Александрович Вахромеев, ставший «отцом города» и подлинным «гением места» для Ярославля.

    Сага о Вахрамеевых
    На страницах ярославской истории XIX – начала XX столетий фамилия Вахрамеевых встречается буквально на каждом шагу. Это были крупнейшие коммерсанты того времени, не искавшие счастья в столицах, но добившиеся успеха на родной земле. Клан Вахрамеевых был весьма многочисленным, а его представители, подобно Будденброкам или Форсайтам, могли бы стать героями великой саги о ярославских негоциантах. Сам Иван Александрович, серьезно занимавшийся изучением своей родословной, настаивал, что их династия происходила от ярославского торговца Варфоломея (или Вахромея) Масленникова, жившего в XVII веке. Именно потому, в отличие от родственников – табачных и белильных фабрикантов Вахрамеевых, он сознательно писал свою фамилию через «о» – Вахромеев.

    Впрочем, отличия этим не исчерпывались. Будучи самым известным и успешным представителем своего рода, Вахромеев явно не вписывался в образ провинциального толстосума. Он был не просто деловым человеком, а «человеком дела» – в подлинном смысле этого слова.
    Отец нашего героя – Александр Вахрамеев начинал свое торговое дело с лотка разносчика. К концу жизни, благодаря упорству и бережливости, он стал купцом I гильдии, оставив сыну несколько мукомольных предприятий в Ярославле и губернии. Казалось бы, что еще нужно для благополучия? Однако, интересы и амбиции Ивана Александровича простирались куда шире. Тяга к самореализации и жажда созидательной деятельности вывели этого неординарного человека в число знаковых фигур Ярославской истории, сумевшего послужить во благо родному городу.

    «Хлебный» бизнес
    Приумножив отцовский капитал, Иван Вахромеев активно расширял горизонты семейного бизнеса. К началу ХХ века, помимо мукомольного производства, ему принадлежали свинцово-белильный и маслобойный заводы, 2 парохода, а также многочисленные магазины и лавки. В 1897 году вместе с зятем А. А. Титовым Иван Александрович учредил в Ростове товарищество «И. Вахромеев и Кo.», включавшее цикорную фабрику, паточный и саговый заводы.

    Торговый дом хлебных товаров
    «И. А. Вахромеев и сыновья» «кормил» десяток губерний Центральной России. Крупчато-мукомольная мельница Вахромеева считалась одной из достопримечательностей Ярославля. Оборудованная «по последним научным приспособлениям», она возвышалась на тихом берегу Которосли символом промышленного века. Передовым предприятием была и вахромеевская мельница в Исадах (ныне Семибратово). Построив плотины на реке Устье, Иван Александрович оснастил ее мощнейшими по тем временам турбинами и установил динамомашину постоянного тока, приводимую ими в движение. Все это было тогда в диковину, и на предприятиях Вахромеева нередко организовывались экскурсии. По свидетельству путеводителя, туристы могли воочию проследить, «как из зерновых хлебов получаются необходимые для человека пищевые продукты».

    Управляя финансовой империей, Вахромеев был сторонником строгой дисциплины, но умел ценить хороших работников. В эпоху, когда проблемы социального законодательства казались большинству фабрикантов разговорами «от лукавого», Вахромеев учреждал пособия, пенсии и всячески поощрял своих служащих. Местом «у Вахромеева» дорожили: специалисты работали у него десятки лет, а иные, благодаря достойному заработку, выходили «в люди» и открывали собственное дело.

    Городской голова
    В 32 года Иван Вахромеев был избран гласным (или, говоря современным языком, депутатом) Городской Думы. Для столь состоятельного человека, как он, участие в общественной жизни города было фактически неизбежным. По законам пореформенной России крупные промышленники и владельцы недвижимости представляли подавляющее большинство в органах городского самоуправления. Более того, они же фактически и являлись городским «электоратом». Однако в случае Ивана Вахромеева светская обязанность превратилась в подлинное служение городу, дело всей жизни, которому купец отдавал не только силы, но и собственные средства.

    C 1881 года Иван Александрович становится городским головой Ярославля. Этот пост, сопоставимый с должностью мэра в современной России, Вахромеев занимал в общей сложности 16 лет. Именно его стараниями в городе появились водопровод и трамвай, электрическое освещение и телефонная связь. Преобразились городские улицы, набережная Которосли была засажена деревьями. Для городской бедноты было возведено здание Ночлежного дома, а близ Вознесенских казарм открылась бесплатная библиотека-читальня – «с целью отвлечь народ от кабаков».

    Провинциальный Ярославль медленно сворачивал с наезженой колеи, зачастую неохотно и настороженно встречая новшества. Тот же водопровод у нас собирались построить два десятка лет, и лишь при Вахромееве дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Иван Александрович настаивал, убеждал, действовал жестко и решительно, наживая себе тайных и явных недоброжелателей в кулуарах городской власти. Однако не сразу, но постепенно строптивая и в то же время рыхлая купеческая дума становилась покладистей, позволяя Вахромееву взять Ярославль в свои руки.

    Не жалея средств
    Там, где городских ресурсов на благоустройство не хватало, городской голова без лишних разговоров вкладывал в общее дело личный капитал. На средства Вахромеева была осуществлена реконструкция Ильинской площади и реставрация знаменитой церкви Ильи Пророка. Пожертвовав 60 000 рублей серебром, Иван Александрович настоял, чтобы реставрационные работы проводилась на научной основе, что для России того времени было случаем уникальным.

    Возможность послужить родному городу Вахромеев, казалось, замечал повсюду. По его инициативе в 1885 году на месте пустынной Плацпарадной площади, утратившей к концу XIX века свое значение, был разбит уютный сквер. В наши дни этот зеленый уголок известен ярославцам под именем Демидовского сквера, но современники мецената чаще величали его Вахромеевским.

    На средства Вахромеева существовали благотворительные и научные общества, издавались краеведческие труды, открывались музеи. Не удивительно, что сам он, по воспоминаниям земляков, не был «слишком большим богачом». Жертвуя огромные суммы на благо Ярославля, Иван Александрович делал это «без шума», спокойно и просто. В частности, при Вахромееве в городе было учреждено добровольное Вольно-пожарное общество, но финансов на постройку нового депо не хватало. Один из членов Общества, С. В. Дмитриев вспоминал, как ходили с подписным листом собирать деньги на каланчу. По смете на строительство требовалось 7,5 тысячи рублей. «Вахромеев взял лист, что-то подписал и подал нам его обратно. При нем, понятно, неудобно было рассматривать, что и сколько написано в листе. Выйдя на улицу, заглянули и ахнули: подписано «10 000 рублей. И Вахр…» (он очень плохо писал)».

    «Просвещенный лабазник»
    В формулярном списке о службе И. А. Вахромеева значилось: «образование получил домашнее». По воспоминаниям современников, городской голова даже коротокой записки не мог написать без грамматических ошибок, но всю жизнь страстно стремился к знаниям. В интеллектуальном отношении Иван Александрович был, пожалуй, тем человеком, о которых сегодня говорят «selfmademan». Не ограничиваясь заботами о материальном благополучии, он живо интересовался наукой и искусством, с уважением относился к наследию древнего Ярославля и всеми силами стремился сохранить его для потомков.

    Нередко Вахромеева с сарказмом называли «просвещенным лабазником». Тем не менее этот сдержанный, неизменно корректный и деятельный купец свободно общался с академиками и учеными, являлся членом многих научных обществ. Именно Иван Александрович выступил учредителем и «спонсором» Ярославской губернской ученой архивной комиссии, сыгравшей огромную роль в изучении истории города.

    Увлекаясь историей, Вахромеев обладал великолепной библиотекой, собрал уникальную коллекцию древних рукописей и нумизматический кабинет, переданные в дар местным и столичным музеям. Даже собственный особняк – редкий памятник ярославского барокко, купец не стал перестраивать в духе хвастливой эклектики, а, напротив, тщательно восстановил фасады по старым чертежам. После реставрации роскошный особняк Вахромеева стал подлинным украшением города и в наши дни «засветился» во многих известных кинолентах.

    В предпринимательской деятельности, в общественной жизни или в самообразовании – Иван Вахромеев никогда не останавливался на достигнутом. Требовательный к себе и другим, он умел видеть не только проблемы, но и способы их решения. «Город может обеднеть, – говорил Иван Александрович. – Но я верю твердо, что ни в нас, ни в наших потомках не обеднеет любовь к Родине».

     текст: Mария Aлександрова

  • От Москвы до Румынии

    Биография Фаины Федоровны Чудиновой – готовый сценарий для фильма, в котором есть все: курс молодого бойца в Москве и бомбежки под Ленинградом, радиоточки в землянках на Украине и эвакогоспиталь в Румынии, счастливые встречи и страшные моменты, когда смерть была совсем близко. Удивительно, что с таким тяжелым грузом воспоминаний Фаина Федоровна не утратила ни человеколюбия, ни обаяния. В этом мы убедились лично, когда побывали у нее в гостях.

    Фаина Федоровна, как получилось, что почти сразу после школы вы попали на фронт?
    Я после окончания десятилетки пошла на курсы телеграфистов и радистов в Ярославле. Сначала нас учили морзянке, потом мы уже и более сложную технику освоили. В марте 1941 года меня направили работать в первое городское отделение связи. Я как раз выбирала, где буду учиться дальше, как началась война.

    Меня и еще несколько человек повезли в московский наркомат связи – сказали, что «пошлют работать в другие области». А на самом деле нас мобилизовали на фронт. Сначала повезли в школу в Сокольниках, и мы там жили, проходили краткий курс молодого бойца. Потом нам выдали винтовки, противогазы и раскидали по разным частям. Меня повезли под Ленинград, но в октябре, когда немцы подошли к столице, нашу роту связи вернули в Москву демонтировать большую телефонную станцию.

    Когда фашистов отогнали от Москвы, нашу роту направили к Можайску. Мы уходили туда пешком, и это было очень тяжело. Стояла весна, и, чтобы не промочить ноги, мы, вместо подошв, привязывали к валенкам куски торфа. Ну а уже позже из Можайска мы попали на юг России, потом и в Украину. Рота, в которой я служила, поддерживала связь со штабами фронта, а я была радисткой, держала связь. В основном работала в землянках, радиоточки на колесах появились чуть позже.

    Вы рассказывали, что сначала служили в одной части, а потом оказались в другой. Почему так вышло?
    Когда нашу роту направили под Ворошиловград, меня и еще одну связистку – Зину Галкину – оставили в Старобельске, чтобы мы обеспечивали связь. Жили в семье пожилых украинцев. Однажды хозяйка попросила нас сходить на болото за листьями. Мы сходили, а на второй день после этого меня стало трясти. Поднялась температура, и оказалось, что я заболела малярией. Мы хотели связаться с моей частью – я же должна была туда вернуться! – и предупредить о моей болезни, но не получилось. А пока мы работали в Старобельске, к нам из 470-го армейского зенитно-артиллеристского полка – он стоял в этом городе – приходила в гости фельдшер Таня Боженко. Она рассказала своему командиру мою историю, и после выздоровления меня забрали в этот полк. Там я и осталась. С этим полком нас направили в Молдавию, а оттуда – в Румынию, где я чудом осталась жива.

    Среди тех, кто поздравил Фаину Федоровну с большим юбилеем, был и депутат муниципалитета Игорь Бортников.

    Что тогда случилось?
    Это был уже 1945-й год. Полуторка, в которой я ехала, подорвалась на мине. Водителей убило, а пассажиров раскидало в разные стороны. Я получила контузию и попала в госпиталь. О том, чтобы вернуться в радистки, речи уже не шло. Поэтому после выздоровления меня стали меня учить делать уколы и перевязки, накладывать гипс. А потом направили в эвакогоспиталь в румынском городе Фокшаны. Там я и работала с февраля по октябрь 1945 года медсестрой.
    Окончание войны я встретила там же, в госпитале, в звании старшего сержанта.

    Румыния стала для вас счастливым местом, получается…
    О, с Румынией был связан еще один из самых волнительных эпизодов за время всей моей службы! Перед тем как оформляться на работу в госпиталь, я зашла на вокзал – там советских солдат поили бесплатным кофе. И вдруг меня кто-то окликает по имени. Я оборачиваюсь и вижу своего родного брата Сашу. Он воевал на Белорусском фронте, и тогда его часть как раз перебрасывали в Австрию. На память о той встрече у нас осталась фотокарточка.

    Как у него сложилась судьба?
    Он, как и я, прошел всю войну, вернулся в Ярославль и долгое время работал в милиции на железной дороге.

    Там же, в Румынии, вы познакомились и со своим будущим мужем?
    Да, уже после Победы Петя оказался в госпитале, и я его лечила. В июне 1946 года мы сыграли свадьбу и прожили почти 53 года. У нас две дочери – Светлана и Ирина, обе окончили институты и до сих пор работают. Есть внуки и правнук Гриша, который уже окончил восьмой класс.

    А вы сами где работали после войны?
    Сначала в комитете комсомола, но недолго. А потом – 36 лет на железной дороге. Начинала с планового отдела в 1946 году, потом трудилась в отделе рабочего снабжения. На пенсию ушла в 1978 году и после этого занималась только общественной работой – 18 лет была заместителем председателя Ярославского областного комитета ветеранов войны и военной службы.

    Сослуживцы вас не забывают?
    Нет, что вы! Недавно вот поздравляли с 90-летием. На юбилее, помимо нашей семьи, были гости и с железной дороги, и из комитета ветеранов.

    А официальные лица поздравляли?
    Да, президент и губернатор прислали поздравительные письма. Правда, раньше вместе с поздравлениями от президента каждый год дарили по 5 тысяч, а в этом году такого не было. Бедными стали, наверное.

    текст: Евгений Мохов  | фото: Олег Токмаков

  • В тени развесистой клюквы Александр Дюма в Ярославской губернии

    Кто из нас не грезил в детстве подвигами д’Артаньяна и приключениями графа Монте-Кристо? Прекрасная Франция, воспетая талантом Александра Дюма, наверняка казалась нам сказочной и далекой, как Тридевятое Царство. Однако для самого Дюма подлинной сказкой оказалась Россия.

    Ровно 155 лет назад французский романист посетил наши края и был ими зачарован. Волжские берега подcказали создателю «Трех мушкетеров» немало авантюрных сюжетов, а Ярославль предстал перед ним волшебным городом фешенебельных отелей и могущественных «архимиллионеров».

    В гостях у Некрасова
    Помимо всемирно известных романов, Александру Дюма традиционно приписывают укоренившееся в нашем языке выражение «развесистая клюква» – символ нелепых выдумок иностранцев о России. Медведи на городских улицах, лютые морозы и пьяные бородачи с балалайками – лишь краткий перечень штампов, из века в век кочующий по страницам романов «из русской жизни». По легенде, именно Александр Дюма продемонстрировал однажды вопиющее невежество, легкомысленно заявив, что во время странствий по русским просторам отдыхал «в тени развесистой клюквы». Впрочем, судить об авторстве крылатого выражения сложно. В известных нам сочинениях французского романиста о чудо-клюкве нет ни слова. А вот путешествие по России Дюма-отец действительно предпринял. В 1858 году он отправился в нашу загадочную страну в компании графа Безбородко, пригласившего знаменитого писателя на свадьбу к своей петербургской родственнице.

    В русской столице романист произвел настоящий фурор. «Весь Петербург только и занимался г-ном Дюма», – не без иронии писал некрасовский «Современник». Это не помешало Николаю Некрасову пригласить знаменитость к себе в гости, а в качестве благодарности за теплый прием отец «Трех мушкетеров» пообещал перевести стихи нашего земляка на французский.

    И все же Петербурга великому авантюристу Дюма было мало. Еще пакуя чемоданы в Париже, он обещал своим читателям поведать об истинной России и особенно – о «Ее Величестве Волге, царице рек Европы».

    По Волге с оркестром
    Сказано – сделано: из Питера Дюма отправился в Москву, а затем решил поохотиться под Переславлем-Залесским – в усадьбе Елпатьево, принадлежавшей богачу Дмитрию Нарышкину. Потрясенный состоянием русских дорог и ненавязчивым сервисом постоялых дворов, француз не уставал дивиться царственной бесхозяйственности, творившейся на русских просторах. Созерцая незасеянные поля и богатые дичью леса, Дюма не раз задавался вопросом: отчего земля в России не продается иностранцам?

    Восемь дней в Елпатьеве пролетели незаметно, однако душа писателя жаждала увидеть Волгу. Для знакомства с великой рекой Дюма решил опробовать модный, лишь недавно появившийся в России способ путешествия, – круиз на комфортабельном пароходе. Поднявшись на борт в Калязине, он умудрился захватить с собой даже провожавший его полковой оркестр, щедро угощая музыкантов на всем пути до Углича. Древний город поразил Дюма своей полной драматизма историей, а вот угличские монахи, в свою очередь, изрядно были удивлены расспросами иностранца, которого приняли за «посла Англии».

    Меж тем путешествие по Ярославской губернии продолжалось: Молога практически не заинтересовала француза, а вот Романов-Борисоглебск (ныне Тутаев) был отмечен в блокноте Дюма как «город, где делают лучшие тулупы». Кстати, название породы знаменитых романовских овец француз истолковал по-своему. Не вдаваясь в тонкости, романист ехидно замечал, что «царь Петр I, который отнюдь не был ягненком, не погнушался дать местным овцам свою фамилию».

    Ищите женщину
    Впрочем, вопреки расхожему мнению, неточностей, небылиц и прочей «клюквы» в очерках Дюма не так уж много. Изучив комментарии к русскому переводу «Свежих впечатлений от путешествия в Россию», можно с уверенностью сказать, что если романист и присочинил кое-что по привычке, то самую малость. Тем не менее Дюма недаром относил себя к «путешественникам-лентяям». В своих заметках он нередко опирался на чужие суждения и свидетельства, а экскурсоводами выбирал не знатоков местной истории, а, главным образом, хорошеньких барышень.

    Именно так все произошло и в Ярославле. К немалой досаде наших земляков, на чудную ярославскую набережную нога великого Александра Дюма так и не ступила. Почему? Французы давно дали ответ на этот вопрос: во всем следует искать женщину. Пароход остановился в нашем городе совсем ненадолго, Дюма уже мечтал вырваться из плена каюты на берег, но в этот момент на борт зашли две изысканно одетые дамы. И намеченная прогулка, само собой, отменилась.

    Прекрасными пассажирками, сорвавшими посещение Ярославля великим писателем, оказались княгиня Анна Долгорукая и ее компаньонка. Княгиня – «женщина 30 лет, очень образованная» – совершенно завладела вниманием Дюма, кокетливо пригласила его разделить их общество и в качестве компенсации за несостоявшуюся экскурсию обещала предоставить французу исчерпывающие сведения о Ярославле.

    Город влюбленных
    Надо отдать княгине Долгоруковой должное: древний Ярославль в ее описании предстал перед Александром Дюма в самом выгодном и даже интригующем ракурсе. Первым делом княгиня сообщила французскому романисту, что «Ярославль славится красивыми женщинами и исключительными страстями: за два года пять молодых людей там сошли с ума от любви».

    Казалось, одной этой новости было достаточно, чтоб вдохновить писателя задержаться в нашем городе подольше. Надо сказать, что Дюма был отнюдь не первым европейцем, упоминавшим о чарах ярославских красавиц. Еще в 1702 году голландский художник Корнель де Бруин, посетив Ярославль, с восхищением писал, что, наряду с великолепными полотнами и щетиной, этот город знаменит удивительной красотой здешних женщин, «которые в этом отношении превосходят всех женщин России». И все же свидетельство «самого Дюма» оказалось для читающей Европы куда более авторитетным. Кто знает, не с тех ли самых пор среди европейцев укоренилось представление о том, что настоящих красавиц можно встретить только в России?

    «Трижды-миллионер»
    Между тем Анна Долгорукая, словно заправский тур-менеджер, продолжала рассказывать писателю о достоинствах Ярославля. С ее слов Дюма-отец заключил, что именно здесь находится лучшая в России гостиница – единственная (не считая, конечно, питерских и московских отелей), где можно встретить настоящие кровати. Смеем предположить, что Дюма, прослывший изрядным сибаритом, воспринял эту информацию не менее восторженнно, чем сведения о красоте ярославских барышень. Внимания был достоен и владелец элитной гостиницы – месье Pastroukoff, которого Дюма величал «дважды или трижды миллионером». Ярославцам, знакомым с историей родного города, нетрудно догадаться, о ком идет речь. Купец I гильдии Александр Матвеевич Пастухов (а не Паструков, как ошибочно расслышал Дюма) был одним из самых богатых ярославских предпринимателей. Однако ради красного словца Дюма несколько преувеличил размеры пастуховского капитала – по подсчетам историков он составлял всего 1 миллион 750 тысяч рублей. В остальном писателю можно вполне доверять. Объясняя происхождение столь баснословного состояния, Дюма верно замечает, что Пастухов «разбогател не кроватями отеля, а благодаря широкой торговле железом, в зависимость от которой попала вся Россия. Он делит эту монополию с другим торговцем металлом по имени Барков. Все железо, что продается в Нижнем на ярмарке, – собственность двух этих беспримерных спекулянтов».

    Простительные ошибки
    Эмоциональный рассказ случайной попутчицы Александра Дюма во многом способствовал тому, что в общей канве «Впечатлений о России» Ярославль предстает неким подобием «Сказок 1001 и одной ночи» – с волнующими красавицами, любовными страстями и коварными богачами, скопившими несметные сокровища. Однако, следуя возложенной на себя миссии, Дюма не забывал просвещать читателя, чередуя лирические отступления с любопытными фактами из русской историии. Говоря о Ярославле, он замечает, что сюда был определен на жительство «герцог Бирон, помилованный Павлом I». Бывший фаворит императрицы Анны Иоанновны действительно жил в Ярославле на правах политического ссыльного почти 20 лет. Впоследствии он получил разрешение вновь переехать в столицу и даже вернул себе Курляндское герцогство. Однако, вопреки утверждению Дюма, Павел I воцарился на престоле намного позднее и не имел к помилованию Бирона никакого отношения. Вероятно, француз попросту перепутал его с Петром III. Неточность эта вполне простительна: в эпоху дворцовых переворотов цари на русском троне менялись столь часто, что даже автору авантюрных романов разобраться было не под силу.

    Достаточно странным выглядит и смелое утверждение Дюма, будто бы в Ярославле располагалось сразу 7 российских лицеев. Конечно, Демидовский лицей в то время был известен по всей стране, однако семью вузами наш город обзавелся лишь к концу XX столетия. Сочтем ошибку классика за комплимент – пусть и слегка преувеличенный. Согласитесь, что получить комплимент от самого Александра Дюма чертовски приятно.

     текст: Mария Aлександрова

  • ДВЕ ВОЙНЫ БОЙЦА НОСОВА

    Чтобы понять, насколько люди старого поколения ценят историю своей страны, нужно побывать в гостях у ветерана войны Николая Носова. Большую часть времени Николай Афанасьевич проводит в своей квартире, где многое напоминает о советском прошлом: военные плакаты, портрет Сталина, бюст Ленина, диск с фильмом о Брежневе. Гулять мой собеседник почти не выходит, теленовостям предпочитает фильмы о животных, а на вопросы о войне отвечает очень скупо и неохотно.

    Николай Афанасьевич, когда мы договаривались о встрече, вы сразу сказали, что о войне рассказывать не будете. До сих пор тяжело вспоминать то время?
    Да, в моем возрасте не стоит лишний раз бередить воспоминания. Впрочем, вам немного расскажу. Я родился 16 февраля 1922 года в деревне Ильинск Козельского района Калужской области. 22 июня 1941 года началась война, а уже 16 июля я ушел на фронт по призыву Козельского райвоенкомата.

    Почти сразу же меня направили в город Ефремов на курсы танкистов. В ноябре они закончились, и я принял присягу. С 30 января 1941 года по 7 декабря 1942 года я воевал в танковой роте, участвовал в страшных боях под Козельском, Сухиничами, Брянском.
    Когда двигались к Смоленску, наша рота попала в очень сильный бомбовый налет противника. В том жутком бою меня контузило, и я попал в госпиталь. Но через три недели снова был в строю.

    И снова на танке?
    Нет, уже нет. Меня направили в Приволжский военный округ, на курсы связистов 7-го Западного полка связи. Там я прослужил до апреля 1943 года. А потом до самого конца войны был в составе Первого украинского фронта.

    А День Победы где встретили?
    В Германии, неподалеку от Берлина. Уже в звании старшего сержанта.

    Но война для вас на этом не закончилась?
    Да, меня направили на боевые действия с Японией. Меня назначили начальником поста связи отдельного батальона Первого дальневосточного фронта.

    Какой день советско-японской войны больше всего запомнился?
    Не день, а ночь на 9 августа 1945 года. Я ее особенно хорошо помню. Тогда несколько дней шли стеной проливные дожди, они не прекращались ни днем, ни ночью. Нужно было идти в наступление, но по такой погоде, среди болот и трясины двигаться вперед было очень тяжело.

    Япония капитулировала 2 сентября 1945 года, а вы когда демобилизовались?
    В январе 1947 года. Вернулся обратно в свой родной Козельский район. Работал механиком, колхозным, а затем и совхозным инженером. А потом 20 лет подряд – с 1965 по 1985 годы – я избирался председателем колхоза «Вперед, к коммунизму!»

    Бюст Ленина у вас с тех времен остался?
    Нет, просто увидел его в магазине и купил.

    У вас большой опыт общественной работы – вы раньше входили и в районный, и в областной Совет депутатов трудящихся…
    Да, было дело. Я и сейчас являюсь членом районного совета ветеранов войны и труда, участвую во всех его мероприятиях.

    Перед школьниками выступаете?
    А как же! Выступаю. Когда приглашают, в этих делах всегда стараюсь помочь, если здоровье позволяет. Недавно подсчитал, и оказалось, что провел уже около 90 встреч.

    О чем рассказываете на этих встречах?
    Обо всем: от обороны Москвы до войны с Японией. Но я повторюсь: то время, особенно август 1945‑го, хоть и помню в мельчайших деталях, но иногда и вспоминать его не хочется. Кровь, стрельба… Очень жутко было.

    Какими из своих медалей и наград дорожите более всего?
    Знаете, мне все дороги. У меня два ордена Великой Отечественной войны
    I и II степени, медали «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За взятие Варшавы», «За победу над Японией». Всего 18 наград.

    Пожилые люди много времени проводят у телевизора. Вы его смотрите?
    Нет. Там одни убийства и жулье. Такой негатив не привлекает.

    А наши, местные новости?
    Да и местную политику тоже не очень люб-лю смотреть. Одни стараются сделать лучше, другие им мешают. Грустно все это. Одна надежда на вас, молодых.

    Зато, я вижу, у вас DVD-проигрыватель. Есть какие-то любимые фильмы?
    Мне фильм «Волки» очень нравится. Еще сериалы про змей и китов (Научно-популярные фильмы ВВС о природе – авт.).
    А фильмы Кусто смотрели? Это подводные съемки, очень красивые…
    Нет, не видел. Но эта тема мне очень интересна.

    Давайте, мы вам от журнала к 9 мая подарим серию этих фильмов?
    Было бы здорово! Посмотрю с удовольствием.

     текст: Евгений Мохов  | фото: Дмитрий Савин

  • Ярославские СТОлетия в цифрах

    На наших глазах древний Ярославль перешагнул 1000-летний рубеж своей истории. Однако загадок и тайн в судьбе города по-прежнему немало.

    §1. Город размером в 100 соток
    Дата основания города, не подтвержденная летописными свидетельствами, остается предметом дискуссий. Подтвердить 1000‑летний возраст Ярославля помогает беспристрастная археология. Согласно результатам последних раскопок, осуществленных на Стрелке в 2008-2010 годах, Ярославль как укрепленное поселение действительно возник в первой половине XI столетия. К этому периоду – времени правления князя Ярослава в Ростовской земле – относятся обнаруженные археологами фортификационные сооружения. Древний Ярославль представлял собой хорошо укрепленный детинец площадью в 1 гектар, окруженный рубленой стеной. Именно на этих 100 сотках и начиналась славная история нашего города.

    §2. Семь сотен Ярославля
    В документах средневекового Ярославля упоминания о разнообразных «сотнях» встречаются буквально на каждом шагу. Дело в том, что этим термином обозначались административные единицы города. В XVII веке Ярославль делился на 7 сотен: 3 в центре, 3 за Земляным валом, проходившим по линии Первомайской улицы, и еще 1 сотня – за Которослью и Волгой.

    Само слово «сотня» было символическим: численность населения в каждом районе намного превышала 100 человек. Cамой маленькой из ярославских сотен была Городовая, ограниченная Кремлем на Cтрелке. Но даже здесь, по данным 1671 года, числилось 184 человека. Учтем, что подобные цифры отражали лишь взрослое население мужского пола. На Посаде – в Сретенской и Никольской сотнях – значилось по 230-270 горожан. Самой крупной была Дмитровская сотня, простиравшаяся между Угличской дорогой (ул. Свободы) и Которослью. Здесь в конце XVII века числилось 600 дворов и более 1000 человек! Всего же в семи сотнях города проживало около 3,5 тысячи взрослых мужчин.
    Названия сотням чаще всего давались по наиболее известным церквям или слободам. К примеру, все заречные территории поначалу входили в Толчковскую сотню, получившую имя в честь знаменитой слободы, располагавшейся в районе Красного Перекопа. Уже в XVIII веке из Толчковской выделились Коровницкая, Тропинская и Тверицкая сотни, а число административных районов города увеличилось до 10.

    §3. Сотня гостиная, суконная и черная
    Сотнями в средневековом Ярославле назывались не только районы города, но и купеческие корпорации, объединявшие крупнейших торговцев. Костяк предпринимательской элиты составляла «гостиная сотня». Членство в ней предоставлялось особым царским указом и передавалось по наследству вместе с капиталом. Немало ярославских купцов «гостиной сотни» оставили о себе память на века. Среди них – и богатейшие купцы Гурьевы, заложившие крепость на реке Яик (сейчас это город Атырау в Казахстане), и Затрапезновы – основатели Ярославской Большой мануфактуры (ныне – Красный Перекоп). Входил в «гостиную сотню» и Гавриил Мякушкин, чье имя носит сегодня живописный спуск у Волжской беседки.

    Из числа купцов «гостиной сотни» назначались должностные лица – головы, старосты и целовальники. Однако состоять в этом сообществе было не только почетно, но и выгодно. Купцы «гостиной сотни» освобождались от общепосадских налогов и платили лишь пошлину с торговли. Такими же преимуществами обладали и представители «суконной сотни», объединявшей крупнейших торговцев тканями. Низший слой купеческого сословия составляли торговцы из «черной сотни». Они, как и прочие посадские люди, от налогов не освобождались и чаще всего промышляли «мелочным товаром».

    §4. 100 лет, изменившие облик Ярославля
    В 1621 году ярославский купец Епифаний Светешников преподнес землякам удивительный подарок. На свои средства он выстроил на берегу Волги нарядный Никольский храм – и не из дерева, как возводились прежде все посадские церкви, а из камня! Богоугодный поступок преумножил и без того высокий авторитет купца. За надежность и порядочность Светешникова прозвали Надеей, а церковь, ставшую памятником купеческой щедрости, до сих пор величают храмом Николы Надеина.

    Примеру Светешникова последовали и другие богачи Ярославля, соревнуясь между собой в убранстве и великолепии возводившихся ими церковных ансамблей. Купеческих капиталов здесь было немало, и за 100 лет XVII века в Ярославле было построено полсотни храмов! Среди них – и величавая церковь Ильи Пророка, возведенная братьями Скрипиными, и красавица Богоявленская церковь, и уникальный храм Иоанна Предтечи, изображенный ныне на 1000‑рублевой купюре. В XVII веке берега Волги и Которосли навсегда обрели свой неповторимый силуэт. Одна за другой устремлялись в небо шатровые колокольни-свечи, вились по фасадам яркие ленты изразцов… Практически все архитектурные памятники, что стали символами ярославского зодчества, появились именно тогда – в «золотом» для города XVII веке. За 100 лет Ярославль превратился в один из красивейших городов России и с той поры с честью носит это звание.

    §5. Под защитой сотни стрельцов
    В XVII веке, после окончания Смутного времени, в Ярославле была возведена мощная оборонительная линия укреплений, включавшая земляные насыпи, деревянные стены и каменные башни. Под стать крепостным сооружениям было и ярославское войско. По данным 1678 года, гарнизон Ярославля состоял из 100 стрельцов. В их распоряжении имелись 76 пушек и 41 карабинная пищаль. К ним – около 11 тысяч различных ядер и больше 36 пудов «зелья», то есть пороха. Особую часть вооружения составляли 700 железных «рогулек», применявшихся для порчи ног вражеским лошадям.

    За службу стрельцы получали земельные наделы на территории города. Чаще всего они селились у Земляного вала – в районе улицы Ушинского, именовавшейся в ту пору Стрелецкой. Впрочем, размеры стрелецких дворов были весьма скромными – не более 30 квадратных cажен (140 кв. м.). Огорода на таком клочке не разведешь, поэтому в свободное время предприимчивые военные занимались ремеслом и торговлей.

    §6. 100 ярославских воров на строительстве Петербурга
    Не секрет, что новая столица Российской Империи – Санкт-Петербург создавалась «на костях». Со всей Роcсии сюда принудительно переселялся рабочий люд, обрекаемый на каторжную работу в гнилой местности. По распоряжению Петра Первого в Петербург отправились ярославские плотники и каменщики, мастера-корабельщики, а также часть «лучших людей» – купечества. Однако императора интересовали не только профессионалы, но и дешевая рабочая сила – арестанты. В 1703 году в Ярославль пришло распоряжение «подготовить к будущему лету сотню воров» для отправки на государевы работы. На лбу у каждого члена этой «строительной команды» выжигали клеймо, а путь до Петербурга им предстояло проделать пешком, с кандалами на ногах.

    §7. 100 тысяч рублей для будущих поколений
    На рубеже XIX-XX столетий Ярославль слыл в России «рассадником образования и культуры». Однако в большинстве случаев образование оставалось уделом богатых, а город испытывал острую нехватку квалифицированных рабочих кадров. Именно этот пробел стремился восполнить миллионер Николай Пастухов, предложивший открыть в Ярославле механико-техническое училище с бесплатным обучением. Будучи человеком прогрессивных взглядов, Пастухов рассчитывал предоставить детям из бедных семей профессию и шанс на достойную жизнь. В 1900 году он на собственные средства построил на Духовской (ныне Республиканской) улице огромное здание, поразившее ярославцев и своим великолепием, и техническим оснащением учебных мастерских. Здесь готовили слесарей, токарей, кузнецов и литейщиков. На содержание училища Пастухов пожертвовал капитал в 100 тысяч рублей, навсегда освободив учащихся от платы за обучение. За щедрый дар городу Николай Петрович был возведен в потомственное дворянское достоинство. А Государственная академия промышленного менеджмента, что сегодня расположилась в стенах училища, с гордостью носит имя Пастухова.

    §8. 100 лет визиту Николая II
    Ровно 100 лет назад – 21 мая 1913 года Ярославль посетил император Николай II. Торжественное событие было приурочено к великой дате – 300‑летию Дома Романовых. Все центральные улицы Ярославля были украшены флагами и золочеными орлами, в городе был организован набор волонтеров в Добровольную охрану государя, а журналисты и фотографы, допущенные для освещения приезда императора, тщательно проверялись полицией на предмет благонадежности. Вместе с семьей и свитой Николай II прибыл в Ярославль на пароходе «Межень». Императорская семья посетила Успенский собор, старинные храмы и монастыри Ярославля, а также промышленную выставку Ярославского края, организованную в Полушкиной роще. Вечером государь с дочерьми почтил присутствием торжественный концерт в Доме призрения ближнего. Слух императора услаждали столичные звезды и, конечно, наш прославленный земляк – Леонид Собинов.

    текст: Mария Aлександрова

  • Ярославские огнеборцы

    30 апреля работники пожарной охраны отмечают свой профессиональный праздник. Именно в этот день царем Алексеем Михайловичем был подписан указ о создании первых в России пожарных дозоров. Конечно, история пожарного дела писалась не в одночасье, но за минувшие века храбрые огнеборцы тысячи раз спасали древний Ярославль от огненной стихии и давно стали для земляков гордостью и надежной опорой.

    «Объезжие головы»
    Долгие столетия пожары оставались для Ярославля бедой, «равносильной мечу и нашествию иноплеменников». С молниеносной быстротой в огне гибли сотни и даже тысячи дворов, а пламя «подобно огненному змею носилось над городом и пожирало все сгораемое». Огненная стихия опустошала Ярославль с ужасающей регулярностью. По свидетельству Леонида Трефолева, «набат почти каждый день гремел на колокольнях, призывая ярославцев на пожары». Заявление ярославского краеведа едва ли можно счеть преувеличением, учитывая тесноту деревянных строений. Бороться с огнем горожане могли лишь одним способом: решительно ломали соседние постройки, препятствуя распространению пожара. Однако многие, следуя укоренившемуся в народе суеверию, воспринимали огонь как Божью кару, противиться которой грех.

    Попытки создания специальных пожарных команд были предприняты в России лишь в XVII веке. 30 апреля 1649 года в «Наказе о градском благочинии» царем Алексеем Михайловичем было впервые установлено круглосуточное дежурство пожарных дозоров, которым предписывалось не только тушить возгорания, но и контролировать повсеместное выполнение правил пожарной безопасности. «Объезжие головы» следили за тем, чтобы все обыватели имели во дворах запас воды и «ввечеру поздно с огнем не сидели». Суровое наказание устанавливал государь и для виновников пожаров. За неосторожное обращение с огнем – взыскание убытков, за бездействие при тушении – порка и тюрьма, а за умышленный поджог – мучительная казнь через сожжение.

    Император Петр Первый, самолично принимавший участие в тушении пожаров, обязал следовать своему примеру всех чиновников, включая высокопоставленных государственных мужей. Однако в провинциальном Ярославле царские распоряжения, увы, исполнялись не столь рьяно. Пожары продолжали опустошать город, а главная забота по их предотвращению и тушению возлагалась на плечи горожан. Лишь в 1760 году, когда во время очередного пожара сгорела усадьба герцога Бирона, проживавшего в Ярославле в «почетной ссылке», ярославcкие власти встревожились не на шутку. Бирон жаловался в Петербург, что «сие злоключение разорило его семью», и ярославцам пришлось предоставить сиятельному погорельцу новые апартаменты. «Спаление» герцогского дома вызвало такой переполох, что полицмейстерская контора – «на всякий пожарный случай» – просто запретила топить печи во всем Ярославле.

    Ежедневный подвиг
    Лишь при Александре I при полицейских частях во всех городах империи стали создаваться профессиональные пожарные команды. В 1820 году на Семеновской (а ныне Красной) площади Ярославля появилось двухэтажное каменное здание с казармой для пожарных и «высочайшею каланчою для обозрения всего города».

    Согласно «Табели» 1853 года, Ярославль с населением свыше 25 тысяч человек относился к числу крупнейших городов России и должен был располагать пожарной командой из 75 человек, возглавляемых брандмейстером. Лица, принятые в пожарную охрану, освобождались от призыва в армию и содержались за счет городской казны. «Контракт» заключался на год и затем мог быть продлен. Однако даже столь короткий срок в пожарной части становился настоящим испытанием мужества. Судите сами: рабочий день здесь продолжался 15–16 часов, однако и ночью бригаде не разрешалось снимать сапоги, чтобы молниеносно подниматься по тревоге. Владимир Гиляровский, успевший в молодости послужить в ярославской пожарной команде, так описывал будни наших отважных огнеборцев: «Сплю на нарах, вдруг ночью тревога. Выбегаю вместе с другими, уже на ходу надеваю пояс и прикрепляю топор. Оказывается, горит на Подьяческой улице (ныне ул. Свердлова) публичный дом Кузьминичны, лучший во всем Ярославле. Крыша вся в дыму: из окон второго этажа полыхает огонь. Брандмейстер вихрем взлетает на крышу, за ним я с топором и ствольщик с рукавом. По другой лестнице взлетают топорщики и гремят ломами, раскрывая крышу. Огонь охватывает весь угол, рвется из-под карниза и несется на нас. Я отрезан и от лестницы, и от брандмейстера, который стоит на решетке и кричит топорникам:
    – Спускайтесь вниз!

    Но сам не успевает пробраться к лестнице и, вижу, проваливается. Невдалеке взрывается пламя. Он отчаянно кричит. Еще громче кричит публика внизу. Старик держится за железную решетку, висит над пылающим чердаком… Я по желобу ползу к нему. Успеваю вовремя перевалиться через решетку и вытащить его, совсем задыхающегося. Лестница подставлена. Помогаю ему спуститься. Спускаюсь сам, едва глядя задымленными глазами. Брандмейстера принимают на руки, в каске подают воды. А ствольщики уже влезли и заливают пылающий верхний этаж и чердаки…»


    Весь город на ладони
    Риск и опасность были постоянными спутниками пожарных. Летом – зной и засуха, напряженное ожидание беды и адская работа в пекле пожарищ. Зимой – балансировка на обледенелых карнизах крыш, мгновенно замерзающая на морозе мокрая униформа… Даже обычные дни были заполнены тяжелым трудом. Отлучиться из казармы можно было лишь в баню – раз в неделю на пару часов. Увольнительная давалась раз в месяц и при условии безупречной службы. После подъема в 5-6 утра пожарные становились на молитву, а затем чистили и кормили лошадей, убирали территорию депо, занимались строевой подготовкой и проверкой оборудования, поминутно пребывая в состоянии боевой готовности. Поочередно несли дежурство на каланче, день и ночь осматривая городские кварталы. Кстати, система оповещения той поры была весьма хитроумной. Заметив с башни дым пожара, караульный вывешивал на крюках специальные шары, и по их числу можно было определить, в какой район города необходимо спешить на помощь. Один шар – центральные кварталы, 2 – «вторая часть города» (район между Республиканской улицей и проспектом Ленина), 3 шара – Закоторосльная часть, 3 с перекладиной – Тверицы. Далее шли пятый район – Ярославская Большая мануфактура, шестой – фабрично-складской и седьмой – Ветка. Ночами вместо шаров зажигались лампочки.

    Конечно, контролировать всю территорию растущего города было непросто. К концу XIX столетия в Ярославле существовало уже 3 пожарных части. В 1912 году по проекту Николая Раевского были построены 2 новые пожарные каланчи – одна в Тверицах, другая – за Которослью.

    Старое пожарное депо на Семеновской площади, простояв почти 90 лет, изрядно обветшало. Дозорная башня здесь была деревянной, и к 1908 году она, «от времени рассохшаяся и расшатавшаяся», заметно наклонилась в сторону и качалась даже от ветра. В виду такой опасности здание решено было разобрать, и в 1911 году на его месте появилась элегантная каланча, возведенная в стиле модерн по проекту Григория Саренко – самого авангардного архитектора дореволюционного Ярославля.

    Добровольцы в помощь
    Не только мужество пожарных, но и достижения прогресса на рубеже XIX – XX столетий останавливали огненную стихию. В 1875 году при большом стечении публики была опробована паровая пожарная труба, к которой прикреплялся «гутаперчевый рукав, выбрасывающий воду на 500 сажень». Подспорьем для пожарной охраны стало и устройство городского водопровода, пущенного в 1883 году. На пяти площадях Ярославля для горожан были установлены водоразборные будки, а пожарное депо, разумеется, получало воду напрямую и бесплатно.

    В 1900 году захватывающим зрелищем для ярославских зевак стало испытание «огнегасительной смеси г-на Иванова». Пресса с восхищением сообщала, что «горящие опилки и керосин удавалось потушить чудодейственной жидкостью в считанные минуты». Стоила такая новинка недорого – всего лишь 40 копеек за ведро, и было решено использовать ее для тушения пожаров в городе.

    Наряду с профессиональными пожарными командами, подчиненными полиции, в России создавались и добровольные дружины. В 1880‑е Вольно-пожарное общество появилось в Ярославле. Его члены делились на жертвователей (членский взнос 3 рубля) и тех, кто непосредственно выезжал на пожары. К началу XX века дружина ЯПВО выросла до 300 человек. По инициативе членов общества, при поддержке ярославских коммерсантов в 1900 году на Сенной площади (ныне площадь Труда) было выстроено еще одно пожарное депо. Здание это существует до сих пор, правда, узнать в нем пожарную каланчу сегодня трудновато: надстроенная и реконструированная, она давно превратилась в обычный жилой дом.

    В далеком прошлом остались и сигнальные шары на каланче, и начищенные до блеска каски брандмейстеров. Но и сегодня ярославские огнеборцы так же мужественно стоят на страже города. Недаром храбрец Гиляровский говаривал: «Каждый пожарный – герой, всю жизнь на войне». Пожелаем нашим пожарным мирных будней!

    текст: Мария Александрова

  • Полковник в отставке СЕРГЕЙ СЕМЕНОВ

    Германия, Закарпатье, Венгрия, Таймыр, Ярославская область – куда только не забрасывала военная судьба Сергея Павловича! И везде, где бы он ни служил и ни работал, его любили и уважали и солдаты, и преподаватели, и студенты.

    Сергей Павлович Семенов
    Ветеран Великой Отечественной войны.
    Награжден Орденом Красной Звезды, Орденом отечественной войны II степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За взятие Берлина», «За освобождение Варшавы», юбилейными медалями, почетным знаком Ярославской области «За достойные дела».

    Герой Кишиневского полка
    Я сам из Пензенской области. После школы меня призвали служить и отправили на радиотелеграфные курсы в Куйбышев. Закончил их и в октябре 1943 года попал в 89‑ю гвардейскую Белгородско-Харьковскую стрелковую дивизию, где служил радистом.

    Нас, молодых бойцов, сразу же прикрепили к старичкам, которые уже воевали. У них мы и учились воевать. И если на курсах стреляли и бегали кросс, то на войне нужны были и другие навыки: например, соблюдать правила поведения в окопе, приспосабливаться к обстановке, принимать правильные решения в экстремальных ситуациях.

    Я участвовал в освобождении Кировограда и в Ясско-Кишиневской битве в августе 1944 года. О последней хочется рассказать отдельно. Тогда 2‑й Украинский фронт из района северо-западнее Ясс и 3‑й Украинский фронт с Кицканского плацдарма южнее Бендер прорвали оборону немцев и стали развивать наступление по сходящимся направлениям. Цель была – окружить и уничтожить основные силы группы «Южная Украина» в округе Ясс и Кишинева, а затем быстро продвигаться вглубь Румынии.

    Наша дивизия располагалась на самом севере фронтовой дуги и, чтобы не спугнуть противника, не проявляла активных действий, даже когда справа и слева от дивизии уже шли бои.

    А когда немцы стали отступать на юг, нам был дан сигнал о переходе в наступление. Задача была – преследовать врага в направлении вдоль дороги Оргеев – Кишинев, сбивать его прикрытия.

    В августе 1944 года в Молдавии стояла страшная 40‑градусная жара. Обмундирование из зеленого превратилось в выцветшее белое. Постоянно хотелось пить. Тогда нас выручали колодцы, которые местные жители строили на перекрестках дорог, а рядом с ними устанавливали православные кресты с распятием. Колодцы осматривали военные медики, и только после этого мы могли наполнить свои фляжки, чтобы хоть как-то спастись от жары и жажды.

    Чем ближе мы подходили к Кишиневу, тем яростнее враг оказывал сопротивление: свистели снаряды, взметались вверх искореженные деревья…

    Но мы дожали врага, и бой за сам Кишинев получился скоротечным. Оборона, которую немцы спешно создали на реке Бык, была прорвана, и к утру 24 августа Кишинев освободили от трехлетней фашистской оккупации. И наш 273‑й полк, вошедший первым в город, назвали Кишиневским полком.

    После этой операции 5‑ю ударную армию, куда входила и наша дивизия, стали перебрасывать к Жукову, который собирал элитные войска для похода на Берлин. Перебрасывали через Ковель на Западной Украине. Два месяца мы там учились, как брать большие города. Жили в землянках, и там я заболел. Попал в медсанбат, и пришлось расстаться со своей дивизией.

    Потом был госпиталь и операция на бедре. Оттуда меня направили в запасной полк, а позже – в отдельный батальон связи 69‑й армии. 3‑я ударная армия брала рейхстаг, а мы очищали юго-восточные предместья Берлина. Но как только рейх-стаг был взят, мы, конечно, пришли посмотреть на него. И я на его стене написал: «Я из Пензы. Семенов».

    Войну я закончил в звании сержанта. А из всех наград мне наиболее дорога медаль «За отвагу». Меня наградили ею за участие в освобождении Кишинева.

    Почетный ученик
    В 1945 году нас, молодых сержантов, оставили служить в группе советских войск в Германии, Венгрии и Австрии, и я после войны отслужил еще 5 лет срочной службы. В тот период времени больше всего мне запомнились 2 встречи с самим маршалом Георгием Константиновичем Жуковым: я видел его в 1945 году, во время парада на Унтер ден Линден, и в 1946‑м, на собрании по поводу выборов в Верховный Совет СССР. В память об этих встречах я написал книгу.

    А после 5 лет службы я поехал учиться в политическое училище (сейчас – ЯВРЗУ ПВО – авт.). Потом была служба в Закарпатской области, где я познакомился со своей первой супругой Тамарой. С ней мы вырастили сына и дочь, а сейчас подрастают внуки. Сменили 9 военных городков, жили даже на Севере, между Дудинкой и Норильском. Условия были тяжелыми, но старались преодолевать трудности. Однажды я на санках привез ящик картошки, открыл бирочку, а на ней было написано: «Петровск. Ярославская область».

    В 1967 году у меня сердце стало побаливать, и поэтому я сразу согласился, когда меня пригласили в Ярославль преподавать историю в финансовом училище. Там и проработал 13 лет, сначала преподавателем, потом старшим преподавателем.

    Уволился в 1978 году. Тогда же от рака скончалась моя супруга, а я по рекомендации начальника училища перешел в пед-институт, на кафедру истории, где уже полковником в отставке отработал 16 лет.

    Через некоторое я время женился второй раз. С Галиной меня судьба свела в ЯГПУ. Она – нижегородка, а я из Пензы, у нас много общего. Стараемся не засиживаться дома, ездим вместе в Болдино, Тарханы, а нашу область так вообще всю объехали.

    Занимаюсь и общественной работой: в институте я руководил советом ветеранов, выступал почти во всех в школах. Как оказалось, чаще всего – 21 раз – выступал в 31‑й школе, мне там даже звание присвоили «Почетный ученик». Это было неожиданно приятно и трогательно.

     текст: Евгений Мохов |  фото: Дмитрий Савин

  • Модный приговор: как одевались ярославны сотни лет назад

    Весенние коллекции мировых брендов уже успели посеять священный трепет в сердцах ярославских модниц. Проходя мимо сияющих витрин бутиков, удаляясь в примерочную с ворохом стильных вещиц, так и хочется воскликнуть: и как раньше жили без этого наслаждения? Между тем, наши прабабушки не менее прилежно следовали строгому приговору моды, ухитряясь выглядеть «comme il faut» за тысячи верст от Парижа и Лондона.

    Дресс-код по «Домострою»
    Трудно представить, но в эпоху средневековья моды как таковой в России не существовало вовсе. Вместо моды был «чин», предписывающий одеваться в соотвествии со строгим, заведенным дедами и прадедами порядком. Детали костюма несли в себе особый, социальный, смысл: высокая кичка, покрывавшая голову женщины, означала ее замужний статус, а вышитый орнамент на подоле и рукавах рубахи считался оберегом от нечистой силы. Экспериментировать с дизайном одежды не только не рекомендовалось, но считалось почти грехом: церковь и людская молва строго следили за соблюдением традиций. И крестьянка, и знатная горожанка носили одинаковый по покрою сарафан, летник и телогрею. Выделиться в толпе можно было лишь за счет богатства отделки и дорогих заморских материалов. Впрочем, в торговом волжском городе роскошные наряды не были редкостью. При раскопках на ярославской Стрелке археологи обнаружили фрагменты одеяний из шелка, воротник, расшитый «золотной» нитью и нарядные пояса тысячелетней давности.

    В XVI–XVII столетиях мода постепенно проникает в Россию. В эпоху взятия Казани московиты полюбили восточные сапоги с загнутым носом, а при Алексее Михайловиче в обиход двора вошли европейские наряды. Правда, французы – известные законодатели мод – авторитетами на Руси не считались. Их одежда казалась нашим строгим предкам череcчур нелепой. Чаще на придворных вельможах можно было увидеть кафтаны польского, венгерского, а позднее и немецкого образца. О женских нарядах, как ни парадоксально, речи не велось. Мода считалась делом серьезным, почти политическим – не «бабского» ума.

    Декольте по-купечески
    Лишь в галантном XVIII веке, когда женщин по велению Петра I стали допускать на придворные ассамблеи, дамы облачились в изысканные наряды. Готовые платья заказывали за границей, аккуратно распарывали, снимали с отдельных деталей «выкройки», а затем, пожертвовав одним, шили десяток-другой актуальных нарядов. В эпоху Анны Иоанновны в Петербурге открываются модные магазины, а чуть позднее французские «бутики» появились и в Москве, на Кузнецком мосту.

    Провинциальная элита, пристально следившая за столичной модой, ориентировалась, в первую очередь, на первых лиц губернии. Назначавшиеся из столицы губернаторы устраивали в Ярославле пышные балы, а их супруги изумляли местную публику экстравагантными нарядами. Купечество, впрочем, относилось к новшествам настороженно. Наряжаясь в батист и бархат, затягиваясь по праздникам в корсет, ярославские купчихи не отказывались от актуального декольте, но целомудренно прикрывали его жемчугами и шелковыми шалями.

    Считалось, что «рассудительной женщине» не следовало гнаться за модой. Однако на практике подобная сентенция нередко приводила к забавным курьезам. В мемуарах ярославца Сергея Дмитриева фигурирует, к примеру, богатая родственница купцов Огняновых, всю жизнь упрямо носившая кринолин эпохи своей юности.

    Барышни-крестьянки
    В отличие от губернского Ярославля, уездные городки и села еще долго сохраняли приверженность патриархальным обычаям. Вплоть до XIX столетия поневы, лапти и сарафаны здесь вовсе не являлись экзотикой. В традиционном народном костюме Ярославской губернии преобладали оттенки красного. Насыщенный цвет домотканым полотнам придавали при помощи естественных красителей – зверобоя, марены или привозной кошенили, а рисунки создавались методом «набойки». Надо сказать, что красный сарафан, вопреки сложившемуся стереотипу, вовсе не был традиционным для всей России. К примеру, в Вологодской и Новгородской губерниях более популярен был синий цвет, а в Воронеже – и вовсе черный. Ярославцы, не лишенные пристрастия пустить пыль в глаза, любили одеться «богато». Проезжавший по губернии сенатор Сумароков дивился на «крестьян, походивших на купцов» и в особенности на степенных селянок «в бархатках или штофных касавейках». К концу XIX века сельская мода постепенно сливается с городской, и на смену женскому сарафану приходит «парочка» – юбка и кофта на пуговицах. Немалую роль в приобщении ярославской глубинки к модным тендениям сыграли крестьяне-отходники, отправлявшиеся на заработки в столицы. Возвращаясь домой, глава семейства непременно привозил подарки родне, приобретенные по большей части во второсортных ломбардах. На ярмарочных гуляньях местные остряки изрядно забавлялись, созерцая «барышень-крестьянок» в шляпках с вуалью, допотопных плюшевых ротондах и кружевных перчатках на загрубевших руках.

    Провинциальное происхождение, между тем, не мешало расторопным ярославцам добиваться успехов в модном бизнесе, дерзко заявляя о себе в столицах. Известный публицист В. Толбин, посмеиваясь, предупреждал незадачливых москвичей: «Если вы когда-либо, желая заказать себе платье, будете отыскивать по вывескам портных и увидите на ней какого-нибудь Иванова из Парижа или Варшавы, не верьте этому извещению: это ярославский портной».

    Бутик на «Толкучем» рынке
    В XIX столетии модные магазины и ателье появились и в губернском Ярославле. Поэт И. С. Аксаков не без сарказма писал родным: «Роскошь в городе страшная. Мебель, квартиры, одежда – все это старается перещеголять и самый Петербург». Куда же отправлялись за обновками наши прабабушки? Как выясняется, адреса ярославских бутиков за сотню лет практически не изменились. Первый магазин готового платья, располагавшийся на «Толкучем» (а сегодня Центральном) рынке, открыл ярославский предприниматель М. Е. Гидон. Одежда, продававшаяся здесь, была столь дорогой, что один из молодых приказчиков, позаимствовав с витрины пиждак и шубу, заложил их в ломбард, уволился с работы и мог жить припеваючи, если б по неопытности не «смутился» при случайной встрече с хозяином.

    К началу XX столетия на Сретенской (ныне Депутатской) улице появились модные магазины Липской и Артемьева, а также специализированный обувной бутик Гридина, предлагавший прочную и изящную обувь с «полной гарантией добросовестности». На Большой Углической (ныне ул. Свободы) клиентов ожидал «Парижский магазин» господина Поддубовского. Успехом пользовался и шляпный салон «La Вelle Saison» на Большой Линии (ныне ул. Комсомольская). Его владелица Дарья Слуцкая поражала ярославских модниц в самое сердце, демонстрируя изящные шляпки, скопированные с последних заграничных моделей.

    И все же доморощенные бутики Ярославля вынуждены были померкнуть перед сиянием настоящего «бренда» – всемирно известной фирмы «И. и М. Мандль», открывшей свой магазин против Знаменской башни (ныне это «Дом книги»). Основанный венскими коммерсантами в конце XIX века, этот торговый дом имел в России 11 филиалов, став крупнейшим в стране предприятием по производству и продаже готового платья. В великолепном двухэтажном здании, выстроенном городским архитектором Иоганном Окербломом, разместились мужское, дамское и детское отделения. По сути, это был первый в городе торговый центр. Кстати, именно «Мандлевский» магазин познакомил ярославцев с традиционными для Европы сезонными распродажами, обещая скидки от 15 до 30 % «на всю коллекцию».

    Главное, чтобы костюмчик сидел
    Невзирая на обилие магазинов готового платья, многие ярославцы по-прежнему предпочитали шить одежду на заказ. Опытная портниха, имевшая постоянных клиентов, переходила от матери к дочери «по наследству» как семейное достояние. Представители сильной половины человечества, не столь разборчивые в модных изысках, обычно обращались в ателье. Одно из самых известных в Ярославле, принадлежавшее Василию Кузьмину, располагалось на Власьевской улице, в доме купца Мосягина. Принимая заказы на «статское и форменное» платье, пошив меховых манто и каракулевых шуб, Кузьмин гарантировал «умеренные цены и аккуратное исполнение». Реклама ателье доверительно сообщала клиентам, что мастерская находится «под личным наблюдением» владельца. Специализированные магазины предлагали ярославцам «громадный выбор тканей», одни названия которых приятно будоражили воображение: сатин-жаккард, батист, гренадин и уж вовсе загадочные «трикомус, альпак и шелковая чечунча…» Даже мужчины не могли устоять перед модными новинками, заказывая костюмы «Шевиот Колумб» и «Шевиот Полемик». Особенно настойчиво владельцы галантерейных магазинов рекомендовали покупателям «французское трико – очень прочную и практичную материю, высылаемую отрезами непосредственно из города Лодзь». Судя по рекламным объявлениям в прессе, именно этот материал, «затканный новомодными, серыми искрами» как нельзя лучше подходил для «элегантного мужского костюма».

    текст: Мария Александрова

  • Борис Шишкуров

    Депутат муниципалитета Игорь Бортников и «Элитный квартал» навестили Бориса Васильевича Шишкурова в его квартире, в одной из пятиэтажек Фрунзенского района, где и услышали историю о настоящем человеке. Историю, в которой были холод и голод, ранения  и туберкулез, учеба в мединституте и многолетняя врачебная деятельность. Преодолев все преграды, ветеран до сих пор  не отказывает  нуждающимся во врачебной помощи и мечтает побывать на местах боевой славы советского народа.

    Борис Васильевич, на войну вы, как и многие ребята тех лет, попали, едва достигнув призывного возраста.  
    Я родился в 1923 году в Ярославле. Был последним, 14-м ребенком в семье. Перед началом Великой Отечественной я окончил 10 классов. Как сейчас помню, 19 числа у нас был выпускной, а 22 июня началась война. Моими друзьями детства были такие известные в нашем городе ребята, как Алексей Наумов и Николай Кривов. После окончания школы по призыву комсомола я начал работать станочником на заводе «Пролетарская свобода». 12 августа 1941 года был призван в Красную армию и уже в мае 1942 воевал на Западном фронте в звании младшего лейтенанта, был командиром пулеметного взвода. Полк, в который я был определен, участвовал в боях под Москвой. Для меня тот период жизни был очень трудным: 18-летний мальчишка без жизненного опыта и знаний был поставлен во главе более двух десятков бойцов. Почти все они были старше меня по возрасту. Я учился жизни и брал пример с этих смелых и отважных людей.

    Инвалид ВОВ, а не участник (это другая категория)
    Награжден
    Орден Отечественной войны I степени
    Орденом Красной звезды
    Медалью «За освобождение Варшавы
    Медалью «За взятие Берлина»
    Всего два десятка боевых и юбилейных медалей.

    Во время одного из боев меня тяжело ранило прямым попаданием мины по нашему станковому пулемету. Расчет сильно пострадал, я был эвакуирован в тыл, в Тулу. Там я более двух месяцев проходил лечение в госпитале. А по выздоровлении — снова участие в боях, еще одно ранение и госпиталь, теперь уже в Белеве Тульской области.
    Перед выпиской из госпиталя я был комиссован, поэтому меня направили для продолжения службы в запасной армейский полк 61 армии.

    Армейский запасной полк  на фронте — это боевое подразделение, которое выполняет различные задания, вплоть до несения службы в карауле на передовой линии. Мне вспоминается  период, когда наша рота в составе батальона находилась в обороне зимой 1942-43 гг. Зима была теплой, в декабре все начало таять. В траншеях вода стояла по колено, а на ногах были зимние валенки. Постоянно мокрые, голодные солдаты сутками питались только сухим пайком, а печурки устраивали из бочки прямо в траншее, чтобы разогреть еду и посушить обувь. После дежурства солдаты отдыхали в тесной, сырой землянке, спали, не снимая с себя одежды.  А после трудной зимы 1943 года наступила весна.

    Фронт ожил с приходом тепла. Стало чувствоваться, что приближается что-то важное, главное. Нас сняли с передовой, заменили вновь прибывшими, свежими, хорошо укомплектованными частями с новой, грозной техникой, которую мы увидели впервые. С наступлением лета события стали развиваться молниеносно. Битва на Орловско-Курской дуге, прорыв наших войск, и начавшееся отступление немцев на запад.

    В составе 61-й армии я участвовал во взятии Орла, Чернигова, в форсировании Днепра, в освобождении Белоруссии. А затем в составе I Белорусского фронта было освобождение Варшавы. И, наконец, венцом победы стал поверженный Берлин. Все это скоро только говорится, а события происходили не так быстро. Войну я закончил в возрасте 22 лет. в звании старшего лейтенанта в должности командира роты.

    И почти сразу же после войны вы поступили в медицинский. Чем был обусловлен выбор профессии?
    После войны встал вопрос, куда пойти учиться. Так вот, моя сестра работала врачом в Кинешме и посоветовала мне выбрать профессию доктора. Я поступил в медицинский на специальность «Глазной врач». А в 1951 году, после окончания института, по распределению поехал работать в Пошехонье.

    Но тут судьба преподнесла мне удар. Видимо, тяжелейшие условия жизни зимой 1942-43 гг. – холод, сырость дали о себе знать страшной болезнью: туберкулез в открытой форме.

    Вскоре в Пошехонье моя болезнь обострилась, и ради сохранения здоровья нужно было поменять климат. Поэтому в 1953 году я уехал в Невинномысск (этот город находится в 90 км от Минвод), где жил и работал около 6 лет. Климат той местности мне очень подходил и спас меня от дальнейших обострений. Вообще, длительное, упорное лечение было на протяжении всей моей послевоенной жизни. И болезнь была побеждена! В возрасте 50 лет я был снят с учета в туберкулезном диспансере.

    После Невинномысска я перебрался поближе к нашим краям, несколько лет отработав в подмосковном Загорске.  А в Ярославль возвратился в начале 70-х. Работал в разных больницах, последней из которых была больница НПЗ.

    Я еще не достиг пенсионного возраста, когда мое здоровье вновь стало ухудшаться. Тогда я обследовался в поликлинике для участников ВОВ и в Боткинской больнице, где у меня определили сахарный диабет. После этого мне дали 3 группу инвалидности, связанную с фронтом. Так постепенно я доработал до пенсии.

     В разговор вступает представитель социальных служб, специалист центра соц- помощи населению Наталия Крайнова.
    — Даже находясь в глубоко преклонном возрасте, Борис Васильевич оказывал помощь своим пациентам, ездил в Москву, отстаивал интересы ветеранов. Например, работая в центре социального обслуживания, я не могла вызвать окулиста к инвалиду первой группы. Так Борис Васильевич, которому на тот момент было около 85 лет, взял свой чемоданчик с инструментами, осмотрел пациента и выписал тому очки. Он очень добрый, отзывчивый человек. Казалось бы, в силу возраста ему нужно помогать, но он сам тоже приходит на помощь по первому зову.

    Борис, Васильевич, завод, откуда вы уходили на фронт, сегодня как-то помогает своему ветерану?
    Совсем недавно мы с супругой пришли туда, хотели посмотреть, что там изменилось.  Нас с трудом пропустили на территорию, в отделе кадров посмотрели документы, записали, кто мы и… отправили домой.  Нам было очень обидно. Знаете,  этот эпизод можно охарактеризовать словами одной старой песни.

    И стиснула сердце тревога:
    Вернулся я, видно, не в срок…

    Чужая семья здесь ютится, чужие встречают его…

    К сожалению, некоторые люди быстро забывают свою историю. Чем вы живете в сегодняшнем дне?
    Сейчас я увлекаюсь музыкой, особенно люблю романсы. Хожу в театр и в филармонию.
    Буквально вчера с супругой Ниной Андреевной были в «Родине» на показе мюзикла «Отверженные», но вскоре ушли. И до нас люди уходили. Очень не понравилось.

    Конечно, в сегодняшнем обществе должны создаваться новые духовные ценности, но пока их мало. Поэтому сейчас практически везде популярно ретро, многие держится на старом багаже.

    Считаю, что главным источником знаний должна оставаться книга.  В настоящее время много говорят о необходимости создания единого учебника истории. Но он должен создаваться на основании архивов и воспоминаний участников ВОВ.
    Да и по телевизору вместо решения каких-то проблем государства и общества мы видим грязные политтехнологии. Нам, ветераном ВОВ, неприятно и обидно смотреть на все это.

    Но есть в сегодняшней действительности и положительные моменты. Например, я очень люблю путешествовать. За последние 5 лет мы с супругой Ниной Андреевной побывали в Ленинграде и Крыму, объездили все районы нашей области, проехали по Волге.
    Во время визита в  Пошехонье меня встретили очень душевно. До этого я там не был  около 60 лет, но, оказывается, меня там еще помнят! Один молодой парень даже встал на колени и поблагодарил за то, что я сделал для них. Это было очень трогательно. Повторюсь, везде нас принимали очень хорошо, но у меня осталась единственная мечта: съездить на Орловщину и в Тулу, в те места, где я был ранен. Надеюсь, что летом мы ее осуществим!

    Текст: Евгений Мохов, Фото: Олег Токмаков