Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Февраль 2018

Метка: история

  • Севастианов монастырь

    Сегодня на этих землях Пошехонского края глухие леса и сплошные болота. Бывший поселок Сохоть, располагавшийся здесь еще несколько десятилетий назад, – белое пятно на большинстве географических карт. Но до сих пор эти места остаются точкой притяжения для многих путешественников: именно здесь святым преподобным Севастианом Сохотским (Пошехонским) был основан монастырь…

    Сведений о Севастиане Сохотском (Пошехонском) дошло крайне мало. Неизвестны ни год, ни место его рождения, ни кем были родители. Жизнь святого датируется XV веком. Сохранившиеся народные предания говорят, что родители воспитали Севастиана в страхе Божием, наставили в вере и благочестии, а также (что редкость по тем временам!) научили грамоте. Склонность к подвижнической жизни проявилась у Севастиана в юношеском возрасте. Желая уединиться от мира и посвятить свою жизнь Господу, он удалился в дремучие пошехонское леса, где на реке Сохоть построил для себя келью и церковь, которую сам и освятил во имя Преображения Господня.

    Также неизвестно, где и когда преподобный получил священноиноческий сан. По некоторым предположениям, он был пострижеником Воскресенского монастыря (территория нынешнего Череповца), основанного учениками Сергия Радонежского – иноками Феодосием и Афанасием.

    Отшельником Севастиан Сохотский пробыл недолго – о нем как подвижнике очень скоро разнеслась слава, появились ученики, которые приходили и оставались в обители. По преданиям святой сам вел ту жизнь, которой учил своих последователей: проживал в построенной своими руками тесной келье, «питался трудами рук своих», проводил дни в молитвах, посте и трудах. Мог целую ночь молиться, а затем днем совершать богослужение в храме. Никто ему не прислуживал: он сам обрабатывал землю, сам рубил дрова, молол жито, помогал печь хлеб. И повторял: «Терпите скорби и беды, дабы избежать вечных мук».

    Год кончины святого тоже неизвестен – в разных источниках называются 1492-й либо 1542-й. Мощи преподобного были сохранены в основанной им обители и стали предметом поклонения верующих. Известно, что какое-то время они стояли открыто, а во время опустошения русской земли поляками монахи спрятали свою святыню.

    В 1764 году Севастианова пустынь была упразднена, так как не могла себя содержать.
    В этот момент за монастырем числилось всего 3 души – из-за расположения среди глухих лесов и болот обитель была всегда крайне бедна. Но на этом месте оставалась часовня, в которой была устроена гробница над мощами святого Севастиана Сохотского.

    В конце XIX века было принято решение устроить на месте Севастиановой обители женский монастырь. Нашлось несколько сестер, которые пожелали поселиться в этом пустынном месте. Их жизнь начиналась трудно: не было никаких припасов, и, пока не появился свой огород, монахиням приходилось собирать милостыню. Но вскоре монастырю стали поступать крупные пожертвования влиятельных людей Ярославля. А по распоряжению тогдашнего ярославского губернатора были даже выделены деньги для строительства дороги от Пошехонья к Севастиановой общине.

    В начале XX столетия обитель преподобного Севастиана процветала и была уже совсем не похожа на ту убогую пустынь, которая терпела нужды. Здесь был построен каменный храм. Монастырь обнесли оградой, за которой находились хорошо устроенные конюшни, скотные дворы, земли для пашни и сенокоса. Болотные леса были осушены, для стока болотной воды на низких местах выкопали пруды. Кроме того, здесь находились 2 гостиницы для паломников и 2 отдельных домика для священнослужителей.

    После революции 1917 года монастырь закрыли, храмы были обращены в приход. Однако сестры продолжали жить в обители под видом трудовой артели. Окончательно монастырский комплекс был разрушен в 1930 году. Монахинь разогнали насильно (на момент закрытия их было около 130). Многие из них какое-то время скрывались по деревням, жили в лесах.

    В советское время на месте обители находился поселок лесорубов Сохоть. Здесь же началось строительство узкоколейной железной дороги, по которой вывозился заготавливаемый лес. В конце 1990-х железную дорогу начали разбирать, сам поселок сгорел во время пожара. Сегодня на этой территории остается только полуразрушенный дом, который используют как место отдыха охотники и паломники.

    История Севастианова монастыря пополнилась современными мифами. Согласно одному из них, в реке Сохоть лежит колокол с монастырской колокольни. Его даже пытались найти и поднять, для чего перекрывали русло речки. Но так ничего и не нашли.

    Все, что осталось от самого монастырского храма, – это фрагменты кирпичной кладки, руины сестринского корпуса (в советское время здесь был магазин поселка Сохоть), остатки колокольни с входом в нижний ярус…

    А в 2005 году в селе Колодино, расположенном в 40 километрах от Пошехонья, открыли храм в честь святого преподобного Севастиана Сохотского (Пошехонского) – в память об обители, которую он основал в здешнем крае пять веков назад…

    Материал подготовила: Лора Непочатова / фото: предоставлены пресс-службой Ярославской епархии

  • Приказано выжить

    C людьми, пережившими ленинградскую блокаду, разговаривать тяжело. Задаешь вопрос осторожно, будто идешь по тонкому льду, и не знаешь, как отреагирует собеседник – заплачет (многие блокадники до сих пор вспоминают те страшные годы со слезами на глазах) или расскажет о таких вещах, которые боишься услышать. Поэтому интервью очередной гостьи нашей рубрики «Победители» Зои Ивановны Филипповой мы оставили в виде монолога – вопросы здесь, в общем, неуместны.

    Я родилась в Ярославской области, в Борисоглебском районе. А в Ленинграде у нашей семьи было много родственников, и маме очень хотелось, чтобы к ним переехали. Сначала туда отправился мой папа Иван Михайлович, чтобы заработать нам на квартиру. А потом я закончила 7 классов школы и тоже к нему переехала. Поступила в училище от завода имени Козицкого, на котором работал папа. Жили мы с ним в разных местах: он – в мужском заводском общежитии, а я – в квартире на Васильевском острове, с семьей моего дяди, Сергея Николаевича. Я участвовала в художественной самодеятельности, с творческим коллективом нашего училища мы везде занимали первые места. Это было прекрасное время.

    А потом началась война. Папа ушел в партизанский отряд. Дядя тоже ушел на фронт, осталась только его жена. Я первое время жила вместе с ней, в дядиной квартире, и поначалу даже не представляла, что меня ждет. Думала: «Ну, раз война, значит, быстрее попаду в отпуск и поеду к маме…». Вот и попала.

    Сначала по карточкам нам давали 800 граммов хлеба в день, мы питались в столовой от училища. Потом норму урезали, и ежедневный рацион был таким: на завтрак – ложка чечевицы, на обед – мучной суп (мутная вода), 125 граммов хлеба и капустный лист. На ужин – ложка чечевицы или капустный лист.

    Однажды меня вызвали на проходную завода, и там я увидела отца. Он был обросший и худой. Мы заплакали. Он рассказал, что почти весь их отряд погиб в боях, а он выжил. В Ленинграде папа работал на заводе, а меня вместе с другими девочками из училища посылали в госпиталь помогать медсестрам. Вскоре я переехала жить к папе в заводское общежитие. Дело в том, что дядина квартира была на 5 этаже, а я к тому времени настолько исхудала и ослабла, что не могла подниматься так высоко по лестнице.
    По вечерам папа приходил с работы и приносил доски от ящиков и котелок, с которым он был на фронте. Воды, света и тепла в общежитии не было. Мы слепили из кирпичиков печку и обмазали ее глиной. Набирали в папин котелок снега, растапливали его и в эту воду опускали мой дневной паек.

    Крысы в общежитии забирались на нас и ходили по нам, как кошки. По утрам приезжала машина, в нее загружали умерших, и в освободившиеся комнаты заселялись новые жильцы. Знаю, что были и случаи каннибализма. У детей, у покойников, вырезали мягкие места, запекали и продавали на рынке.

    Нам была не так страшна бомбежка, как голод. Тот, кто его не пережил, не может себе представить, как сильно может хотеться есть. От голода больше умирали мужчины. Женщины жили дольше – говорят, это за счет груди, в которой откладываются питательные вещества.
    Однажды папа дал мне карточку и отправил за хлебом. Я отстояла очередь и только получила паек, как у меня вырвали его из рук. Причем те, кто так делали, обычно закрывали лицо рукавом, чтобы было сложнее найти нападавшего.

    Когда наше училище по «Дороге жизни» эвакуировали в Омск, папа остался в Ленинграде. Он сказал, чтобы я всеми силами старалась
    уехать к маме в Ярославскую область, потому что до Сибири мне было бы не доехать – настолько я была истощенной.

    Мы ехали в вагонах для телят, грелись около печки. Был март 1942 года. На каждой станции к нам подъезжала грузовая машина, забирала умерших и увозила их хоронить в братских могилах. В те моменты я думала только о том, чтобы доехать до мамы. Документов при мне не было. В Буе я и еще одна девушка из Данилова сошли с поезда и пошли по городу менять остатки вещей на еду. В одном из домов нам дали стакан молока и чугунок картошки, которую мы съели вместе с очистками. Но от этого только захотелось есть еще больше.

    Когда я ехала уже в Ярославль, то заснула в поезде, и у меня украли все оставшиеся вещи. Но мне уже было все равно, я практически умирала. Подруга моя сошла в Данилове, а я добралась до Ярославля и села на вокзале в уголок – просто не могла никуда идти. Люди меня подкармливали. Потом я немного собралась с силами, приехала в Ростов и пошла к каменному мосту, откуда грузовая машина отвозила людей в Борисоглебский. Встретила там знакомых. Но к тому моменту я была настолько слаба, что меня не узнавали. Когда я называлась, они подходили, смотрели на меня и плакали. А потом кто-то из них вдруг сказал: «Смотри, Зоя, вон мать твоя идет!»

    Мама подошла ко мне, стояла, смотрела и молчала. Я ей говорю: «Мама, это же я, твоя дочь Зоя. Я еду из Ленинграда». А она сначала ничего не могла ответить. А потом как закричит на всю Ленинскую! Подошла машина, нас посадили на нее без очереди, и мы доехали до Борисоглебского. В деревне мама продолжала кричать: «Люди, вы не представляете, кого я привезла!» – так была рада.

    В нашей деревенской избе было тепло и чисто. Мама держала корову и кур. Первое время она кормила меня только куриным бульончиком и топленым молоком, но я не чувствовала сытости. Три месяца после возвращения я не вставала с постели, да и потом чувствовала, будто я снова родилась. Учиться ходить пришлось заново.

    Когда я немного окрепла, к нам домой пришел председатель сельсовета и сказал, чтобы я устраивалась на работу. И я стала заведующей избы-читальни. Там же мы готовили теплые вещи для фронта. Я агитировала девчонок в деревнях, мы вместе собирали шерсть, щипали, вертели и пряли, вязали перчатки, шили кисеты, набивали их табаком и на них писали: «Желаем победы!», «Ждем победы!» Так в нашей деревне мы с мамой и встретили окончание войны. А нашего дорогого папу снова призвали на фронт, и он погиб под Нарвой.
    После войны к нам в деревню приехали энергетики – проводить электричество. Среди них был и мой будущий муж Анатолий Федорович. Мы поженились, он остался в деревне, и у нас родилась дочка Тамара. А в 1951 году мы уехали в Ярославль, там родился сын Вадим. Сначала мотались по съемным квартирам, а потом получили вот эту. Вместе с мужем работали на мясокомбинате, я была депутатом городского совета, занималась в цеховом комитете культурно-массовой работой, как когда-то в училище.

    В 39 лет я овдовела и осталась одна с двумя детьми. Сейчас ко мне приезжают внучки и правнук, они меня радуют. Еще одна радость в жизни – люблю читать газеты. Дочка постоянно привозит мне новые издания. Правда, вижу уже плохо, но без них не могу.
    Я пережила голод. Поэтому ни одного гостя не отпущу, не накормив.

    Последняя фраза была сказана не просто так. В гости к Зое Ивановне группа «Элитного квартала» приехала в полном составе: корреспондент, фотограф и учредитель журнала, депутат муниципалитета Игорь Бортников. Хозяйка радушно приняла гостей, накрыла стол. Мы хотели было вежливо отказаться от угощения, но, услышав этот ее аргумент, не посмели возразить.

  • Место встречи: Семь фактов о ярославской Стрелке

    vid-na-cerkov-ioanna-zlatousta-v-kremle-nyne-ne-sushhestvuet-i-ilinsko-tixonovskuyu-cerkov

    Даже если все дороги, действительно, ведут в Рим, то наш город окажется счастливым исключением из этого правила. Замечали ли вы, что практически все маршруты летних прогулок приводят ярославца на Стрелку? Здесь мы встречаем первые теплые вечера, сюда приходим с любимыми, и редкий гость Ярославля не сталкивался с дружелюбным приглашением «пойти на Стрелку». И пусть фраза эта рождает у неискушенного туриста самые разные трактовки и ассоциации, для нас двух мнений быть не может. Казалось, о нашей Стрелке мы знаем всё. Так ли это? Проверим вместе!

    Факт 1. Здесь был Ярослав
    Во времена легендарные и давние это место считалось «Медвежьим углом», но отнюдь не за дикость и безлюдье. Здесь жили язычники, поклонявшиеся медведю. Победив «люта зверя», ростовский князь Ярослав заложил деревянную крепость, призванную контролировать водный путь по Волге и Которосли. Несмотря на скромные размеры, город приносил князю неплохой доход, ведь за безопасное продвижение по рекам княжества торговцы платили «пятинный сбор» – 1/5 стоимости товара.

    Конечно, романтичная история о поединке Ярослава с медведем, как и другие обстоятельства основания Ярославля, остаются сегодня легендой, зафиксированной лишь в XVIII веке. Летопись впервые упоминает Ярославль в 1071 году, оставляя в тени подробности его возникновения. Однако существует версия, что основателем города был вовсе не Ярослав Мудрый, а его тезка – Ярослав Святославич, боровшийся за обладание Ростовской землей в 1070-х годах.

    yvaya

    Впрочем, именно медведь изображен на знаменитом ярославском гербе, и мы верим легенде на слово, оставляя споры скептикам. Стоя на высоком берегу, нетрудно представить, как подходили к языческому селению ладьи Ярослава Мудрого, а на месте основания города установлен символический камень – свидетель многовековой истории города. По мнению исследователей, в этих краях он оказался 60 тысяч лет назад, во время ледникового периода. Конечно, памятником он стал сравнительно недавно – в конце XX столетия. Однако ярославцы считают его заветным и, прикасаясь к «вечности», надеются на исполнение желаний.

    Факт 2. Исчезнувший Кремль
    По прибытии в Ярославль каждый турист вполне закономерно ожидает знакомства с городским кремлем. Как же 1000-летнему городу обойтись без старинной крепости? Известие о том, что кремль у нас давно сгорел, нередко приводит гостей в замешательство. Однако на Стрелке разочарование быстро сменяется восхищением. Пусть нет городских стен, но территория бывшего кремля остается музеем под открытым небом. С двух сторон ярославскую крепость защищали высокие берега Волги и Которосли, а c северо-запада Стрелка замыкалась оврагами – Вольчьим и Медвежьим. Град Ярослава был обнесен земляным валом и рвом. Поверх земляных укреплений поставили деревянную оборонительную стену, а крепость назвали Рубленым городом. В кремле располагались княжеские палаты и жилища дружинников, а вот простолюдины – торговцы и ремесленники – жили под сенью крепостной стены, на посаде.

    cucu

    В начале 1238 года Ярославль, согласно последним археологическим исследованиям, был разграблен и сожжен. Археологи установили, что по меньшей мере 500 ярославцев – женщин, детей, стариков – погибло от руки врагов в Рубленом городе. Хоронить их было уже некому…
    Возродившись из пепла, Ярославль перешагнул границы Рубленого города, но кремлевские стены по-прежнему защищали центр города. Однако к началу XVII века укрепления оставляли желать лучшего. В записках иностранцев о Ярославле читаем: «Замок (Рубленый город) сгнил, ограда его обвалилась, крепость обнесена низким валом».

    В 1648 году все кремлевские здания погибли во время «Великого пожара». Практически сразу ярославцы приступили к постройке новых укреплений. Вдоль Которосли и Волги встали 2 глухие каменные башни и 3 проездные. Но уже в XVIII веке все эти укрепления, за исключением Волжской, или Арсенальной башни, были разобраны «за ненадобностью».

    cujcuju

    Факт 3. Первый храм Ярославля
    О том, что на Стрелке стоял деревянный кремль, сегодня напоминает лишь крепостной ров, превратившийся в стадион, и 2 старинных храма – Спаса на Городу и Николы в Рубленом Городе. Самой судьбой Стрелке была уготована роль духовного центра Ярославля. Именно здесь была заложена первая в городе церковь – Ильинская. На ее месте ныне возвышается Ильинско-Тихоновский храм, возведенный в эпоху классицизма.

    doldo

    В начале XIII столетия, когда Ярославль стал «стольным» градом, Стрелка украсилась каменным собором. Как и во многих городах Руси, главный храм Ярославля был посвящен празднику Успения Божией Матери, ведь Богородица считалась защитницей городов. В Успенском соборе были обретены мощи святых князей Василия и Константина. Собор не раз горел и вновь отстраивался, но в 1937 году по идеологическим соображениям был уничтожен. Спустя десятилетия, уже на наших глазах, на его месте возвели новый Успенский собор, вновь ставший главным храмом Ярославской епархии.

    Факт 4. Апартаменты для императрицы
    Долгое время на Стрелке располагался не только кафедральный собор, но и архиерейский двор. До XVII века он был деревянным, а при знаменитом ростовском владыке Ионе Сысоевиче здесь построили двухэтажный каменный дворец с высоким крыльцом и одноглавой церковью. Митрополичьи палаты на Стрелке не раз были свидетелями эпохальных событий. Летом 1750 года Федор Волков с товарищами показал здесь ярославцам несколько спектаклей. Позднее в архиерейском доме неоднократно останавливалась Екатерина II. К ее руке были допущены все ярославские купцы и дворяне. Кстати, за время пребывания в Ярославле государыня услышала много интересных историй из ярославской жизни. Результатом этого явились 5 комедий, которые, как утверждала сама императрица, были написаны ею на нашем волжском берегу.

    Факт 5. «Рассадник просвещения»
    XIX век стал для российской провинции веком просвещения, и взоры ярославцев вновь обратились к Стрелке. Именно здесь в 1816 году после нескольких лет скитаний обрел «постоянную прописку» Демидовский лицей. Первый ярославский вуз устроился с комфортом: дом был «вышиною трехэтажный, стоящий на самом первоначальном углу города, лицом к соборной церкви, другой стороной к Волге, вокруг украшенный колоннадою, весьма приличною по великолепности». Оформление фасадов здания коринфскими колоннами, заслужившими лестную похвалу современника, было делом рук архитектора-самоучки П.Я. Панькова, немало постаравшегося для благоукрашения Ярославля. Окруженное садом и изящной оградой, здание училища впечатляло величием, а в его стенах проходили молодые годы Максима Богдановича, Константина Бальмонта и писателя-фантаста Александра Беляева. Здесь начинал свою преподавательскую деятельность К.Д. Ушинский, имя которого сегодня носит Ярославский педагогический университет.

    yaroslavl-v-1731-belonogov-i-m

    Факт 6. Криминальная хроника
    Как ни парадоксально, к середине XIX столетия ярославская Стрелка, испокон веков игравшая главную роль в жизни города, выглядела весьма непрезентабельно. Набережная пришла в полное запустение, а вместо публики по откосам разгуливали коровы, лошади и козы. Сама же Стрелка служила дровяной пристанью и приютом зимогоров – ярославской голытьбы, жертв «зеленого змия», бездомных и бесприютных оборванцев. Зимогорами их прозвали неслучайно. Летом, пока не становилась Волга, они жили сносно, нанимаясь на пристани крючниками (грузчиками) и ночуя под открытым небом. А вот зимой этому сословию приходилось несладко: безработица заставляла зимогоров красть, искать подаяния, а в крайнем случае намеренно садиться в тюрьму. Многочисленные шалаши и хибарки, рогожные и соломенные навесы зимогоров, лепившиеся друг к другу у воды, да и сами «джентельмены удачи», в живописных позах почивавшие у костра, надолго закрепили за Стрелкой репутацию «нехорошего места». Прогуливаться здесь осмеливались немногие.

    Факт 7. Пляж снимается в кино
    Советская власть избавила Стрелку от зимогоров, переселив их в шикарные особняки буржуазии. Однако в июле 1918 года сердце Ярославля оказалось под огнем артиллерийских орудий. Только благодаря кропотливому труду реставраторов ярославской набережной были возвращены Митрополичьи палаты. А вот здание Демидовского лицея спасти, увы, не удалось. Изменилась Стрелка и со сносом Успенского собора. В послевоенные годы здесь был разбит парк с каштанами, туей, жасмином и другими редкими для нас растениями. Неслучайно парк получил имя великого селекционера Ивана Мичурина. На песчаной косе Стрелки стихийно возник городской пляж, на котором, кстати, было отснято немало эпизодов популярного фильма «Большая перемена».

    vid-na-korovniki-i-sliyanie-rek-volgi-i-kotorosli

    Сегодня Стрелка стала иной – современнее, просторнее, торжественнее. Порой ее сравнивают с Петергофом и даже с «маленьким Версалем»… И все же главный секрет этого места – в его уникальности. Здесь встречаются все века ярославской истории и, возможно, именно поэтому Стрелка никогда не постареет.

    текст: Mария Aлександрова | фото: yarcenter.ru, tempes.ru

  • Легенды ярославского «Арбата»: из истории улицы Кирова

    v-sovetskie-gody-magazin-firmy-mandl-prevratilsya-v-univermag

    Где еще в разгаре ярославского лета можно за один вечер встретить десяток знакомых? Конечно, на «Арбате»! Именно так с легкой руки праздных туристов давно зовут короткую улицу Кирова, ставшую сердцем светской жизни Ярославля. Модные витрины и пресловутые матрешки, пестрые тенты летних кафе и живая музыка… Здесь на каждом шагу можно встретить то йога, то трубадура, а порой и поющего для прохожих Бориса Гребенщикова. По сравнению со столичным нашему «Арбату» не достает лишь своего Окуджавы и отголосков великой истории. Впрочем, занятных легенд и былей старинной ярославской улице с избытком хватает.

    Имени Калинина
    Каждая эпоха обживала эту небольшую улочку по-своему. Менялись век от века и ее названия. К примеру, на старых планах Ярославля XVII – XVIII столетий она фигурирует под неожиданным на первый взгляд именем – «улица Калинина». Поспешим развеять недоумение: к советскому партийному лидеру, всенародному старосте – «дедушке Калинину» этот адрес, конечно, не мог иметь никакого отношения. Все дело в том, что в старину городские улицы порой называли в честь зажиточных или авторитетных домовладельцев. Именно поэтому в Ярославле существовали улица Журавлева, Холщевников и Куимов переулки, а также Кондаковская слобода, прозванная так по имени жившего в ней грека Кондаки. Вот и улица Калинина напоминала своим названием о богатом ярославце по прозвищу Калина. В масштабах средневекового города она была не короче прочих, а о ее облике мы можем сегодня лишь только догадываться. Не секрет, что в торговом Ярославле долгое время сохранялась традиционная для русских людей тяга к земле: даже купеческие усадьбы здесь имели огороды, а во дворах обывателей в изобилии произрастали яблони и вишни.

    vid-na-uglichskuyu-ot-otelya-bristol

    В конце XVIII века, после перепланировки города по регулярному плану, большинство ярославских улиц приобрело более строгий вид и «стандартные» имена – в честь ближайших храмов или городов губернии. Бывшая улица Калинина, вытянувшись во фрунт, превратилась в Угличскую улицу, ведь именно она вела к Власьевской башне – городским воротам, открывавшим дорогу на Углич.
    Вместе с названием изменился и облик любимой ярославцами улицы. В эпоху Екатерины Великой пестрота средневековых дворов и усадеб сменилась стройными линиями классицизма. Ярославль был бойким, волжским городом и властям, стремившимся достойно встретить приезжих негоциантов, приходилось немало заботиться об облике торговых точек города. В 1780-х годах cразу несколько кварталов – современные улицы Кирова, Депутатская, Нахимсона – были застроены каменными торговыми рядами Гостиного двора, возведенными по образцовому для проекту.

    «Хлебное место»
    Сегодня, после многочисленных перестроек, мы едва ли заметим на улице Кирова, следы былого архитектурного «единодушия». А когда-то типовые торговые павильоны, словно сюртуки, скроенные по одному лекалу, отличались только яркой рекламой, на все лады расхваливавшей разношерстный товар. Двухэтажные лавки тесно примыкали друг к другу и лишь арочные проезды, разрывавшие сплошную линию застройки, позволяли проникнуть во внутренние дворы, использовавшиеся купцами для хозяйственных нужд. Тем не менее постепенно Угличская улица приобретала особый характер и заветные адреса, известные всем ярославцам.
    К примеру, перекресток Угличской (то бишь Кирова) и Ростовской (ныне – улицы Андропова) слыл в городе поистине «хлебным» местом. Именно здесь, против Дома призрения ближнего (сейчас это главный корпус ЯрГУ), располагались пекарня и «булочное заведение», принадлежавшие купцу Балову. Позднее торговая точка перешла в руки булочника Бухарина, имевшем весьма состоятельную клиентуру. Многие купцы заказывали у Бухарина свежий хлеб и сайки к завтраку. А вот богачи Оловянишниковы, владельцы колокольных заводов, неизменно просили оставить для них вчерашний хлеб. Свой странный выбор прижимистые купцы объясняли так: «И дешевле, и для здоровья полезнее».

    sto-let-nazad-eta-ulica-tozhe-pestrela-vyveskami

    На противоположной стороне Угличской, под небезызвестным трактиром «Столбы», располагалось не менее «аппетитное» заведение – лавка Спиридона Полетаева, где продавались калачи и сбитень. Подобная снедь была самым ходовым товаром в торговых кварталах, и с раннего утра бойкие разносчики Полетаева дежурили у рынков и пристаней. На спине у торговца располагался сосуд со сбитнем, завернутый в ватное одеяло, на животе – трубка с краником, за поясом – пара стаканов, а на руках – лоток с калачами. Сам Полетаев был известным хлеботорговцем, имел собственные корабли и жил в роскошном особняке (ныне это Кировский РОВД). Однако и уличная торговля приносила неплохой доход, снискав этому купцу славу короля ярославского «фаст-фуда».

    Мукой и хлебом торговал и купец I гильдии Петр Ерыкалов, выстроивший на Угличской улице огромный доходный дом. Здание это сегодня известно по ювелирному магазину «Яхонт», а в XIX веке его величали не иначе как «ерыкаловский дом». Приковав к себе восхищенные взгляды соседей, трехэтажный дворец на долгие годы стал самым нарядным «щеголем» Угличской улицы. Нижний этаж многофункционального здания заняли торговые залы, второй – богато обставленные апартаменты хозяина. Тринадцать жилых комнат третьего этажа предприимчивый купец выгодно сдавал внаем. Эффектный декор в духе ренессанса и барокко взывал к лучшим образцам европейской архитектуры, а крупные арки витрин привычно воспроизводили классические пропорции старых торговых рядов Ярославля. Что же касается семьи Ерыкаловых, то она, пожалуй, незаслужено остается в тени ярославской истории. Будучи потомственными почетными гражданами Ярославля, и Петр Ерыкалов, и его сыновья избирались гласными Городской думы и жертвовали немало средств на реставрацию приходских храмов.

    ulica-kirova-2-1965-foto-ozerskogo

    Бутики и бренды
    Доходный дом Ерыкалова был, конечно, не единственным на Угличской. Собственным торговым зданием здесь располагал и ярославский миллионер Пастухов – владелец «железоделательных» заводов и лучшей в городе гостиницы. Иметь или хотя бы арендовать торговые площади в этих кварталах было выгодно и престижно: на рубеже XIX – XX веков Угличская улица постепенно становилась средоточием модных магазинов.

    Только здесь, в магазине купчихи Голкиной (в советское время гастроном «Центральный»), можно было приобрести лучшую мебель, зеркала и обои. А напротив в начале XX века расположился первый в городе «брендовый» магазин, принадлежавший всемирно известной фирме «И. и М. Мандль». Этот австрийский торговый дом был крупнейшим в Европе предприятием по производству и продаже готового платья. Ярославский филиал фирмы Мандль стал 11-м по счету в России. Великолепное здание «манделевского» магазина было выстроено городским архитектором Иоганном Окербломом, и сегодня известно нам как Дом книги. В двух этажах магазна размещались мужское, дамское и детское отделения. По сути, это был первый в городе торговый центр. Кстати, именно «манделевский» магазин познакомил ярославцев с традиционными для Европы сезонными распродажами, обещая скидки от 15 до 30 % «на всю коллекцию».

    Оставаясь торговой улицей, Угличская вовсе не стремилась к статусу «богемного» места. Сто лет назад большинство модных ресторанов, трактиров и увеселительных заведений располагалось на соседней Ростовской улице (ныне Андропова) или в районе Театральной площади. А вот на Углической в то время был всего один «очаг культуры» – отель-ресторан «Бристоль», открытый в 1911 году. Правда, справедливости ради заметим, что по степени популярности и эпатажа «Бристоль» мог вполне дать фору любому «злачному месту» Ярославля. Чего стоило одно только здание, выстроенное в стиле модерн по проекту известнейшего архитектора города – Григория Саренко. Изысканной и утонченной была и кухня «Бристоля»: осетрина «Провансаль», консоме, маседуан, шарпон паризьен… Именно в «Бристоле» любили обедать Леонид Собинов и Константин Бальмонт, а Федор Шаляпин, отдыхая здесь в веселой компании актеров, не забыл угостить и своего любимца – бульдога Бульку.

    ulica-sulimova-kirova-v-1928-godu

    «Дом Советов»
    Советская власть, одним росчерком пера национализировавшая и барские усадьбы, и торговые лавки, быстро нашла им новое применение. Особняк богача Ерыкалова превратился в «Дом Советов» – общежитие для высшего руководства. Комнаты здесь предоставлялись исключительно служащим губернских учреждений – Губпродкома, Губфинотдела, Губнаробраза. С целью избавления партийных лидеров от мещанского быта, «Дом советов» был организован на принципах коммуны: здесь появились библиотека-читальня, а во дворе – общественная столовая, где жильцы могли получать готовые обеды и ужины.

    Смелые проекты первых послереволюционных лет вскоре были забыты. Партийная элита переехала в сталинские многоэтажки, «Дом Советов» превратился в коммуналку, а по старой Угличской прокатилось эхо внутрипартийной борьбы, развернувшейся в высших эшелонах власти. Немногие ныне помнят, что наш «Арбат» после революции носил имя Д.Е. Сулимова – председателя правительства РСФСР. В 1937-м недавний любимец партии был расстрелян как «враг народа», и центральную улицу Ярославля окрестили в честь нового героя – Сергея Кирова.

    Под этим именем наш «Арбат» живет и сегодня. На старых фасадах что ни день, то новая вывеска, а летом иностранная речь слышится чаще, чем родная. Возможно, по меркам столичного Арбата здесь слишком уютно. Но, пожалуй, оно и к лучшему. ■

     

    текст: Mария Aлександрова  фото: yarcenter.ru, из архива автора

  • Вкус военного хлеба. Жизнь и быт Ярославского края в годы войны

    stroyat-privokzalnuyu-ploshhad-1945

    Георгиевские ленточки и звуки парадов каждую весну возвращают нас к воспоминаниям о великой Победе, прославленных героях и эпохальных сражениях. Однако даже военные будни за линией фронта можно было назвать подвигом. Как жили, как выживали обычные ярославцы в годы войны, как приближали Победу – представить трудно, но невозможно забыть. В воспоминаниях наших земляков, современников Великой Отечественной – бесхитростная военная правда, без которой не будет полным ни один учебник истории. 

    Под звуки воздушной тревоги
    «Когда началась война, мне не было и 14 лет. Помню тот страшный день… Все слушают из черных тарелок-репродукторов речь Молотова о вероломном нападении гитлеровской Германии. Город изменился как-то сразу. Колонны солдат двигались к вокзалу, за ними – толпы провожающих. Прибывали эшелоны с эвакуированными и раненными…» — так начинает свой рассказ ярославна Тамара Кравченко. Роковое лето 1941-го ворвалось в Ярославль тревожным стуком колес, сборами, юношескими клятвами «беспощадно бить врага», оцепенением, слезами прощания. Очень скоро здесь, как и по всей стране, обычными явлениями стали голод, дефицит продуктов и одежды, холод, истощение от работы без отдыха и выходных, трудности с жильем из-за притока раненых и эвакуированных. Окна жилых домов и производств предписывалось заклеивать крест-накрест, закрывать наглухо ставнями. «Убежища, или, как их тогда называли, щели, рыли все, – вспоминал Владимир Ширяев, – Сверху наваливали бревна, камни. До сих пор помню огромное металлическое колесо ткацкого станка с «Перекопа», водруженное на семейное убежище, которое, конечно, не могло спасти от фашистской бомбы».

    stroitelstvo-kotoroslnoi%cc%86-naberezhnoi%cc%86-1944

    Ярославская промышленность перешла на 11-12-часовой рабочий день, а на сооружение противотанковых и противопехотных заграждений на территории области мобилизовывались все работоспособные, включая старшеклассников. К месту строительства добирались пешком, работали на пределе сил, ломая лопаты о мерзлый грунт. Для мобилизованных сохранялась зарплата по основному месту работы, но деньги в те годы ничего не стоили – на рынке царил натуральный обмен.

    uborka-morkovi

    Голодные сороковые
    На территории области была введена карточная система распределения продовольственных товаров. Очереди выстраивались у хлебных магазинов с вечера, чтобы к открытию выкупить хоть что-то из полагавшейся нормы. «Только тогда мы, дети, впервые познали истинную цену и вкус хлеба, – вспоминал Владимир Ширяев. – Его пекли в Донской церкви, заброшенной со времен революции. От хлеба исходил неповторимый, сказочный аромат. Когда продавщица в «десятом» магазине нарезала хлеб огромным ножом, добавляя довески с точностью до грамма, очередь затаивала дыхание. Полученный по карточкам хлеб несли домой, как сокровище, боясь уронить и потерять хоть один из многочисленных довесков».

    Норма хлеба для работающих составляла 400-600 г в сутки, в зависимости от условий труда, иждивенцу полагалось 300 г, не работающему – 200 г. На предприятиях рабочим выдавался паек: крупы и концентраты, заменители сахара – мальтоза и ландрин. В столовых заводов и учебных заведений раз в день могли бесплатно питаться дети сотрудников и старики. Однако, весь рацион общепита зачастую состоял из мороженой картошки и капусты. В столовой Ярославского сельхозтехникума давали похлебку из сахарной свеклы с калиной, а на десерт – варенье из той же свеклы без сахара. В газетах печатались советы по приготовлению квашеной капусты без соли, тоже ставшей дефицитом…

    В свободной продаже не было практически ничего. В начале войны в Ярославле еще продавались пустые вафли – заготовки для мороженого, но и они быстро исчезли. На магазинных полках можно было увидеть лишь плодово-ягодные брикеты с добавлением цикория, выпускавшиеся Ростовской кофе-цикорной фабрикой. Эти горько-сладкие брикеты использовали как чай и покупали детям в качестве единственно доступной сладости.

    Подсобными хозяйствами обзаводились и предприятия, и рядовые горожане. Вся территория современного парка «Юбилейный» была приспособлена под посадки капусты и картошки. Горожане ходили по окрестным деревням, выменивая вещи на продукты, но хлеба не хватало и на селе. Осенью дети собирали на колхозных полях оставшиеся после обмолота колоски, затем перемалывали их на муку. По весне ходили на поля за так называемой «лявой» – картошкой, пролежавшей в земле всю зиму. Выбирали вместе с грязью подгнившую массу, промывали, как-то обрабатывали, а потом пекли из нее блины, оладьи…

    2222

    Беженцы и расхитители
    Трудно было и с жильем. Многие здания в городах и поселках области передавались под госпитали или для размещения учреждений военного ведомства, часть жилого фонда пострадала от бомбежек. Но главное, на территории края необходимо было принять и разместить десятки тысяч беженцев из занятых врагом районов и эвакуированных из Ленинграда. Ярославль с населением более 300 тысяч человек уже к апрелю 1942 года был переполнен до предела. Беженцы расселялись в домах горожан на условиях принудительного уплотнения, «угловыми» жильцами, в наспех построенных бараках при вокзалах, аварийных домах без каких-либо бытовых удобств. Норма жилплощади была сокращена до 4 кв. м на человека. Теснота, антисанитария и полная жилая неустроенность создавали предпосылки для эпидемий. За первый год войны заболеваемость брюшным тифом выросла в 3-3,4 раза, сыпным тифом – в 10 раз. Вспышки заболеваний наблюдались фактически во всех районах области.

    Температура в домах была не выше 16 градусов, а топливо заготавливалось силами мобилизованного населения. На лесозаготовки направляли молодежь, и в основном – девушек. По колено, по пояс в снегу, в жестокие морозы, они пилили деревья двуручными пилами, кряжевали их, вывозили к дорогам. Работницы «Красного Перекопа» вспоминали, как зимой вырубали дрова из мерзлого льда Рыбинского водохранилища, впрягаясь, как бурлаки, тащили их к берегу, складывая в штабеля. Норма заготовок составляла по несколько кубометров в день. На этих военных «кубиках» многие надрывались, губили здоровье и уже не могли потом стать матерями. На ночь приходили в крестьянские избы, спали на полу, без матрацев, по 10-15 человек.

    В октябре 1941 года была ограничена подача электричества в квартиры и частные дома. Погасли и уличные фонари. Когда в 1943 году ярославцы вновь попытались наладить уличное освещение, в Заволжском и Красноперекопском районах не досчитались две трети фонарных столбов: их просто распилили на дрова. Впрочем, «расхищение социалистической собственности» могло принимать самые циничные формы. У заведующего магазином № 25 Ярпищеторга К. Балаева при обыске обнаружили 0,5 млн. рублей и 12 мужских костюмов – крайняя редкость для того времени. «Хищниками», арестованными и отданными под суд, оказались директор ресторана «Москва», заведующий магазином «Вина Армении», директор Ярославского треста «Главмука»… Однако, даже за мелкие преступления, совершавшиеся от голода и отчаяния, наказание было крайне суровым: кража моркови с колхозного поля грозила годом тюрьмы и огромным штрафом – 450 рублей.

    perepletnaya-masterskaya-gospitalya-1147-yaroslavl-1941-1645

    «После тревог спит городок»
    Немало задач, нередко тяжелых, ложилось и на детские плечи. Число учеников в ярославских школах за первый год войны сократилось почти в 2 раза. Матерям, работающим по 11 часов в день, требовалась помощь дома, а многие не имели ни обуви, ни теплых вещей для того, чтобы посещать школьные занятия. Начиная с 5-го класса, подростки уходили в школы ФЗО, ремесленные училища, на заводы и в колхозы, а 9-классники уже подлежали призыву. Многие здания школ были переданы под госпитали, поэтому учебные занятия часто проводились в 2-3 смены в неприспособленных, холодных помещениях. Без школьных досок и парт, без бумаги, а зачастую и без учебников, учителя, как и все в те годы, трудились на пределе сил, вместе с детьми возделывая пришкольные огороды, «подкармливая» учеников-сирот, устраивая для малышей скромные, но веселые новогодние елки…

    Война не отменила работы театров и кино, хотя многие актеры Волковского уже в первые дни войны ушли добровольцами на фронт. В июле 1942 года в театре Волкова прошел концерт образцового оркестра и джаз-ансамбля Московского военного округа, а в 1944 году Ярославль посетил с концертом известный скрипач Давид Ойстрах. В 1943 году в Ярославле выступал цирк Эльворти с группой дрессированных полярных медведей, а в июле 1944 года – цирковой коллектив с лилипутами. Но самыми долгожданными, конечно, были кинопремьеры. Кино, как и танцы, были для большинства ярославцев единственной отдушиной того времени. Ярославна С. И. Журавлева вспоминала: «Мы с девчонками отработаем смену на заводе, брови подкрасим обгорелыми спичками – и на танцы…» Война, отобравшая детство и юность, не могла убить мечты. «Помню, как мне в красном уголке на общем собрании вручили нарядное вишневое платье с расклешенной юбкой, – рассказывала ветеран Шинного завода А. И. Овсова. – Это было такой роскошью, что казалось волшебным сном. Мне давно хотелось научиться танцевать, а теперь особенно – ведь я представляла себе, как будет кружиться легкая юбка нового платья. Только танцевать я так и не научилась – было некогда».

    frontovaya-brigada-volkovskogo-teatra

    текст: Mария Aлександрова | фото: ГАЯО, из личных архивов

  • Пыль, тоска и кислые щи: приключения Астольфа де Кюстина в губернском Ярославле

    u-spasskogo-monastyrya

    «К нам едет ревизор!» – кому из нас не знакома эта волнующая фраза? Пожалуй, именно ревизором полагал себя маркиз Астольф де Кюстин, вознамерившийся дать беспристрастную и всеобъемлющую характеристику николаевской России в 1839 году. Впрочем, наши соотечественники не слишком торопились менять привычный уклад, чтобы произвести впечатление на маркиза. Ярославль предстает на страницах путевого дневника Кюстина как город контрастов, откуда рукой подать и до европейских столиц, и до темного Средневековья. Недоумение иностранца объяснимо: «умом Россию не понять»…

    Запрещено цензурой
    Любопытно, что нашумевшей книгой Кюстина «Россия в 1839 году» мы обязаны «жандарму Европы» Николаю I. Именно он, следуя примеру своей мудрой бабки Екатерины II, задумал познакомить Европу с Российской Империей, пригласив для этой цели Астольфа де Кюстина. Заядлый путешественник, французский аристократ и убежденный монархист, пользующийся популярностью у читателей, казалось, как нельзя лучше подходил для этой цели. Пожалуй, Кюстина можно было бы назвать известнейшим «блоггером» середины XIX века: до визита в Россию он опубликовал заметки о путешествиях по Швейцарии, Англии, Шотландии, Италии и Испании. Николай I, принимая у себя Кюстина, осыпал его милостями и вместе со своим сыном (будущим Александром II) провел для француза несколько экскурсий по Петербургу. Дальнейший путь маркиза пролегал по российской глубинке: за 3 летних месяца Астольф де Кюстин посетил Москву, Владимир, Ярославль и Нижний Новгород, проехал десятки уездных городков и деревень, собрав немало материала для будущей книги. Император ждал хвалебных од, но с путешествующими блоггерами даже царям надо держать ухо востро. Когда путевые заметки Кюстина, наконец, были изданы, Николай I,прочитал их на одном дыхании, в ярости швырнул книгу на пол и запретил публиковать в России… Лишь «безопасные» отрывки и контрабандные экземпляры европейского издания проникали сквозь «чугунный занавес» цензуры. Полный вариант сочинения Кюстина пришел к русскому читателю лишь спустя полтора века! Тем интереснее взглянуть на то, что так поразило любопытного иностранца и властного самодержца в реалиях «немытой России».

    2

    Крестьяне в античных сандалиях
    «От края до края своих равнин, от берега до берега своих морей Россия внимает голосу Бога, которого ничто не заглушает», – так пишет Кюстин, проследовавший в тарантасе по градам и весям необъятной империи. Проезжая по Ярославской губернии, он восхищается лицами стариков, похожими на иконописные лики, и с недоумением вслушивается в «гнусавое исполнение невнятно-жалобной мелодии бурлацкой песни». Отвратительные дороги провинции, о которых не без злорадства предупреждали Кюстина столичные жители, грязные трактиры и матрацы, набитые сеном, унылые пейзажи «последней степени плоскости и обнаженности» наверняка не раз навевали путешественнику мысль поворотить коней и вновь вкусить гостеприимства императора. С особенным изумлением Кюстин описывает бревенчатые гати на дорогах – «этакий сельский паркет, вдребезги разбивающий повозки вместе с седоками, которые скачут вверх и вниз, как на качелях», а также странную привычку провинциалов красить дома и проводить ремонтные работы лишь к приезду высочайших особ. «К прибытию в Ярославль ни одна часть моей коляски не осталась в целости», – сетовал маркиз. Однако миссия путешествия оправдывала неудобства.

    Любопытный француз, подмечая все на свете, спешит поделиться с европейскими читателями местной экзотикой: «Крестьяне же носят нечто вроде башмаков, грубо сплетенных из тростника; издали обувь эта отчасти походит на античные сандалии», «русские издают неприятный запах, который ощущается даже издали», «голые люди моют с мылом других голых, лежащих на раскаленных полках»…
    С брезгливостью заглядывая в окна придорожных трактиров, Кюстин спешил в Ярославль, где, по собственному признанию, надеялся найти «настоящих русских». Оправдались ли эти надежды – судить читателю.

    1

    О погоде и характере
    Ярославль, именуемый Кюстином «национальною столицей водных сообщений», встречал путника цветными и золочеными главами церквей, которых, здесь «немногим меньше, чем домов». Ругая однообразие русской архитектуры и «смешные претензии народа-выскочки», Кюстин признает, что Ярославль не менее живописен, чем Москва. «Впрочем, – пишет он, – город, несмотря на свое торговое значение, настолько плосок, настолько правильно расчерчен, что кажется вымершим; в нем пусто, печально и тихо».
    Оставим это утверждение на совести француза, сыплющего забавными сентенциями о «северном ветре, который царит здесь всевластно и разрушительно» и о ярославском климате: «Три месяца в году буйно метет пыль, а остальное время снег». Что же касается облика центральных городских кварталов – тех самых, заметим, что ныне красуются в Списке ЮНЕСКО, то здесь иностранец не без снобизма замечает: «Внутреннее устройство русских жилищ весьма разумно; внешний же их вид, а равно общий план городов разумности лишены». В чем-то Кюстин, конечно, попадает в точку. Не без основания он высмеивает стремление во всем подражать столице: «Разве не высится в Ярославле колонна наподобие петербургской, а напротив нее – несколько зданий с аркой внизу, подражающих Генеральному штабу в столице?»

    Ни живописные берега, ни ярославские «присутственные места», не интересуют мрачного Кюстина. Центральное место в ярославской главе отводится размышлениям о русском характере. «Самое обыкновенное состояние духа в этой стране – печаль, скрытая под иронией. Простонародье топит свою тоску в молчаливом пьянстве, а знать – в пьянстве шумливом». С неменьшим сочувствием говорит Кюстин и о другой незавидной особенности: «Русскому народу недостает способности любить». «Здесь вечно кого-то или чего-то опасаются, — говорит маркиз. — Суровый климат, принуждающий человека к постоянной борьбе, непреклонное правительство и привычка к шпионству делают характер людей желчным, недоверчиво-самолюбивым». Зато в отношении своих внешних данных ярославцы, вновь удостоились комплиментов, представляя чистейщий образец «русского типа красоты». «В народе этом, во всех его классах, царит некая врожденная грация, природная утонченность, — пишет Кюстин. – Повторяю уже в который раз: русские женщины чрезвычайно красивы».

    Кто или что в Ярославле натолкнуло путешественника на подобные высказывания, судить не беремся. По крайней мере, в недостатке гостеприимства ярославцев едва ли можно было упрекнуть: развлекательной и экскурсионной программой для гостя из Европы занимался сам губернатор – светский лев и хлебосольный хозяин Константин Полторацкий.

    +
    Портрет К. М. Полторацкого из военной галереи Зимнего дворца
    Портрет К. М. Полторацкого из военной галереи Зимнего дворца
    +
    Портрет Николая I
    Портрет Николая I

    В гостях у губернатора
    На прием в губернаторский дворец Астольфа де Кюстина сопровождал сын главы губернии. Кюстин вспоминает: «Совсем еще мальчик, в роскошном мундире, приехал за мною в купе, запряженном четверкою лошадей». Подобная официальность вызвала тревогу путешественника, искавшего, по-видимому, «сермяжной Руси» и модной ныне аутентичности. «Это не чистокровные московиты, не настоящие бояре», – предчувствуя разочарование, писал Кюстин. Впрочем, аристократичные манеры и светский прием в семье ярославского губернатора, заставили его забыть о сожалениях. «Я мог вообразить, что нахожусь в Лондоне или в Петербурге», – с восхищением признавался гость. Супруга губернатора говорила только по-французски и, к удивлению маркиза, воспитывалась в детстве подругой его собственной бабушки! Кроме того, в затерянном между двух столиц Ярославле, оказывается, прекрасно знали книги Кюстина и не скупились на похвалы в адрес автора. Стоит ли удивляться, что атмосфера визита оказалась самой дружеской и непринужденной. Все члены губернаторского семейства наперебой приглашали Кюстина посетить их дома, брат губернаторши играл для гостя на виолончели, а зять губернатора провел гостя по Спасо-Преображенскому монастырю. «Обитель эта представляет собою приземистую крепость, заключающую внутри себя несколько церквей и мелких зданий во всяком вкусе, кроме хорошего», – с привычной язвительностью пишет Кюстин. Однако более всего гостя удивила истовая набожность спутника – светского человека, аристократа, еще недавно сыплющего французскими остротами, а теперь падавшего ниц перед алтарями и многократно целующим иконы и реликвии.

    Рассуждения о загадочной русской душе ничуть не отрывали нашего француза от роскошных обедов, а губернатор Полторацкий знал в них толк! Кюстин со смаком пишет о «завтраке, переходящем в обед, – как принято на Севере», забавном слове «закуска», икре, стерляди и арбузах, но абсолютно не стремится разделить любви русских к рубленому мясу и отвратительному кислому супу.

    Приглашая гостя то на чай, то на импровизированный концерт, Полторацкие очаровали маркиза своим радушием. В письме из Ярославля саркастичный путешественник признается, что «в провинции русская знать любезнее, чем при дворе», сопровождая ярославские впечатления дерзкими заметками о положении русской аристократии. Под утро Кюстин уедет в Нижний, не подозревая, конечно, что принимавшая его ярославская семья никогда не прочтет ни его книги, ни колкостей о Ярославле, ни комплиментов в свой адрес.

    текст: Mария Aлександрова | фото: http://www.temples.ru, yarcenter.ru

  • Взгляд с холста: ярославский женский портрет

    Весна – самое время поговорить о прекрасном, а точнее – о представительницах прекрасного пола. Не боясь показаться нескромными, смеем заверить, что именно Ярославский край на протяжении веков восхищал путешественников удивительной красотой местных женщин – будь то барышни или крестьянки. Впрочем, благодаря талантливым живописцам прошлого, мы и сегодня можем вглядеться в загадочные лица ярославских красавиц, и кто знает, не откроется ли нам секрет их обаяния?

    «Румяна, как ярославка!»
    Именно так характеризовала наших прабабушек народная присказка, а народ, как известно, зря не скажет. Воспоминания и путевые заметки наблюдательных гостей губернии тоже проявляют в этом вопросе трогательное единодушие. Может показаться удивительным, но буквально каждое описание ярославских градов и весей затрагивает этот вошедший в поговорку феномен. Еще в начале XVIII века голландский художник Корнелий де Бруин писал о Ярославле: «Особенно славится и достойна удивления красота здешних женщин, которые в этом отношении превосходят всех женщин России». Спустя полтора столетия, проезжая по нашим краям, маркиз Астольф де Кюстин с не меньшим удивлением отмечал: «Для меня в новинку было встречать в России весьма привлекательных крестьянок – светловолосых, белолицых, с едва заметным загаром на нежной коже, с глазами бледно-голубыми и вместе с тем выразительными благодаря азиатскому разрезу и томности взора. Как мне показалось, многие женщины в этой губернии хорошо одеты». А Александр Дюма, не стесняясь превосходных степеней, и вовсе утверждал, что Ярославль «славится красивыми женщинами и исключительными страстями: за два года пять молодых людей там сошли с ума от любви».

    Восхищенным иностранцам вторили и русские авторы. К примеру, молодой Александр Островский, проезжая из Ярославля в Щелыково, записывает в дневнике: «Эту дорогу не забудешь до самой смерти. И все идет «crescendo» – и города, и виды, и погода, и деревенские постройки, и девки. Вот уж 8 красавиц попались нам на дороге…» Даже серьезный Иван Аксаков в письмах к родным замечает о селе Великом: «Великосельские женщины считаются типом ярославской женской красоты. И действительно, нет ни одной безобразной женщины: все – кровь с молоком, румяны, дебелы, довольно хорошего роста и с плохими косами, с прекрасными бровями и большею частью в немецких платьях». Пожалуй, лишь историк Степан Шевырев не разделяет общего мнения о красоте ярославских женщин, пожимая плечами: «В городе красавиц я не видал, хотя и присутствовал при большом стечении народа. Ярославские мужчины, кажется, вообще красивее женщин…» О вкусах, как говорится, не спорят. Предоставим нашим читателям самостоятельно судить насколько справедливы были суждения наших гостей, взглянув на дошедшие до нас портреты светских львиц Ярославля.

    Ярославские Джоконды
    Разумеется, о такой роскоши, как собственный портрет, могли мечтать лишь состоятельные ярославцы. Не удивительно, что в живописных коллекциях Ярославского края мы чаще всего встречаем портреты местного купечества, стремившегося приобщиться к «красивой» жизни. Настоящим классиком провинциального купеческого портрета по праву может считаться Николай Мыльников – один из самых востребованных художников Ярославля XIX века. Поработав в Москве, он, по видимости, снискал на родине репутацию «модного» живописца, не испытывая недостатка в заказах. С полотен Мыльникова, ставших украшением Ярославского Художественного музея, на нас взирают не только богатые негоцианты, но и их жены и дочери. И если иные купчихи, увы, могли похвастаться лишь жемчугами и «степенною важностью лиц», то некоторые, напротив, представляли губернию в самом выгодном свете. Трудно, к примеру, не заметить улыбки ярославской Джоконды – Надежды Ивановны Соболевой, супруги богатого виноторговца. Надо сказать, что по заказу этой семьи Мыльников выполнил целую серию портретов. На момент их написания недавние крепостные Соболевы уже пробились в ряды ярославской элиты и фактически оказались лидерами виноторговли в России. Обладая огромным состоянием, они принимали в своем доме принца Петра Ольденбургского, а в 1837 году муж Надежды Соболевой сопровождал в лодочной прогулке по Волге самого наследника престола – будущего Александра II. Что же касается самой Надежды Ивановны, то ее жизнь, конечно, протекала в стороне от шумного света. И тем не менее замысловатый наряд нашей героини, хитро скроенное платье и обилие всевозможных аксессуаров говорят о ее стремлении не отстать от столичной моды.

    В то время молодые купчихи уже довольно уверенно щеголяли в декольтированных платьях, не расставаясь при этом с традиционным повойником или цветастой шалью. Вполне европейским становится и подвенечный наряд. Именно в таком изображена на свадебном портрете угличская красавица – 27-летняя Надежда Андреевна Сурина, вторая супруга уездного городского головы. Как и ярославские Соболевы, семейство Суриных не поскупилось на создание собственной галереи портретов, заказав ее земляку Ивану Тарханову. Облаченная в кружевную фату, 27-летняя Надежда предстает в ней купеческим идеалом женщины – пышнотелая, белая, будто «сахарная», с округлыми плечами и мягким, слегка кокетливым взглядом. Ее лицо дышит здоровьем, а легкая дородность – признак ровного характера. Что же еще нужно купцу для счастливой семейной жизни?

    +
    2
    2
    +
    3
    3
    +
    4
    4

    Девочки-невесты
    Вступление в брак было самым главным событием в женской судьбе, а свадебный парадный портрет – редкой возможностью запечатлеть красоту тех, кто жил в тени мужского мира. Не стали исключением и представительницы дворянского сословия. Один из самых трогательных образов в картинной галерее Рыбинского музея-заповедника – портрет юной Ксении Тишининой, в девичестве Тарбеевой. В нем благодаря искусству столичного мастера Ивана Вишнякова ожила история 19-летней аристократки, вышедшей замуж за ярославского дворянина Николая Тишинина. Как ни парадоксально, парные портреты мужа и жены писались спустя 3 года после заключения брака, но, как гласит надпись на обороте картины, Ксения изображена здесь «в полном венчальном уборе». К моменту написания портрета она уже стала матерью, но, несмотря на обручальное кольцо и глубокий вырез платья, сама выглядит ребенком, напрасно старающимся придать простодушному лицу подобающую серьезность. Судьба, к счастью, не открывается нам заранее. Ксения Тишинина умрет в 21 год, оставив трехлетнюю дочку на руках любимого мужа. История не сохранит о ней и пары строк, но для нас она навсегда останется хрупкой девочкой в подвенечном платье, доверчиво всматривающейся в свое будущее.

    А вот у малышки Александры Темериной, дочери переславского фабриканта с портрета Павла Колендаса, взгляд иной – лукавый. Казалось бы, она лишь на минутку, облачившись в парадный «взрослый» наряд, отвлеклась от кукол, чтоб позировать художнику. Пока этой прелестной девчушке всего 5 лет, но ее уже считают завидной невестой. Всего через несколько лет отец Александры – городской голова Петр Андреевич Темерин, примет в Переславле самого императора Николая I, организуя торжества в честь открытия первой в России шоссейной дороги от Москвы до Ярославля. За свои труды он получит желанную для любого купца награду – наследственное дворянство и фамильный герб. Однако взлет Темериных продлится недолго: по царскому указу Петр Андреевич лишится своих работников – крепостных крестьян – и вскоре свернет семейное дело. Безоблачному детству Александры придет конец, но пока она лишь жизнерадостный, любимый всеми ребенок, и ее обаянию трудно не покориться.

    +
    5
    5
    +
    8
    8
    +
    7
    7

    Хозяйка своей судьбы
    Впрочем, у каждого возраста – своя красота. Не случайно гордостью Ярославского Художественного музея стал портрет немолодой, но полной достоинства Прасковьи Антиповой. И дело здесь не только в том, что автор этого полотна – знаменитый Валентин Серов. Сама Прасковья Дмитриевна, основательница и директриса частной женской гимназии в Ярославле, была женщиной незаурядной. Вместе с подругой Еленой Поленовой, сестрой известного художника, они немало поездили по России, занимаясь живописью и этнографией. За плечами двух путешественниц остались донские степи, горы Кавказа и крымские берега, но самое удивительное, что в свои долгосрочные вояжи Антипова отправлялась уже будучи замужем. Даже в пореформенной России далеко не каждая женщина готова была опровергать стереотипы, оставляя домашний очаг ради искусства и странствий. Даже последовав в провинцию за вышедшим в отставку мужем, Прасковья Дмитриевна нашла новое увлечение – педагогику. С 1901 года поселившись в Ярославле, она открыла здесь частную гимназию для девочек – с собственным «образцовым» зданием и авторской методой преподавания. В последние годы жизни Антипова уже не могла ходить из-за болезни, но бывала в гимназии почти каждый день – ее приносили в кресле в центральный зал. Прожив интересную жизнь, Прасковья Дмитриевна всегда держалась сдержанно и строго. Талант Валентина Серова сумел сохранить на холсте главное: ее внимательный, неравнодушный взгляд. А ведь именно во взгляде, вопреки всем условностям моды, всегда отражается подлинная женская красота.

    текст: Mария Aлександрова | фото: http://www.yaroslavskiy-kray.com, otkritka-reprodukzija.blogspot.com

  • Роман Серебряного века

    dom-olovyanishnikova-na-duxovskoi%cc%86-ulice

    Купеческое сословие с легкой руки классиков нередко представляется нам этаким «темным царством», ловко ковавшим миллионы и степенно рассуждавшим о благе Отечества в богатых и безвкусных гостиных. Однако, летопись Ярославля оставила нам немало свидетельств, опровергающих этот расхожий образ. В семейных хрониках местного купечества, в чудом уцелевших письмах и дневниках нам открываются удивительные судьбы, где было все: и великие дела, и душевные драмы, и, конечно, волнующие истории любви, способные стать сюжетом великого романа. 

    Колокольная династия
    Особняк миллионеров Оловянишниковых, что на Духовской, а ныне Республиканской улице, 100 лет назад едва ли привлекал зевак великолепием фасадов – знавали в Ярославле «дворцы» и побогаче. Впрочем, Оловянишниковы удивляли не роскошью. В их доме, где к завтраку – из экономии или из прихоти – подавали вчерашние, зачерствевшие булки, был установлен первый в городе лифт, а семейная библиотека насчитывала полторы тысячи томов!

    Как и большинство негоциантов старого Ярославля, род Оловянишниковых вышел из крестьянской среды. В петровские времена литейщик Осип Ермолаевич, переселившись в город, торговал в ярославских рядах «оловянишным товаром». А с середины XVIII столетия Иван и Федор Оловянишниковы занялись отливкой колоколов, положив начало известнейшему во всей России производству. Уже спустя 30 лет богатые монастыри Ярославского края доверяли династии Оловянишниковых престижные заказы, а в 1789 году семья перешла из мещан в купечество. От знаменитого колокольного завода Оловянишниковых сегодня остались лишь руины – их до сих пор можно увидеть в неприметном дворике за Волковским театром. Но когда-то оловянишниковские колокола звучали не только по всей России, но и в Греции, Австрии, Турции, Болгарии. Ярославская фамилия на юбке колокола была всероссийским «брендом», знаком качества, которому доверяли даже монархи. Неслучайно Николай II заказал ярославцам 100 особых колоколов в честь 300-летия дома Романовых, а дореволюционные путеводители приглашали туристов на завод Оловянишниковых полюбоваться захватывающим зрелищем отливки колокола.

    dom-olovyanishnikovyx-na-streleckoi%cc%86-ulice

    Предприимчивость и энергия Оловянишниковых даже по меркам бойкого Ярославля была незаурядным явлением. Правнук литейшика Осипа, Порфирий Григорьевич Оловянишников, добавил к колокольному производству свинцово-белильный завод и шелковую фабрику. Его сын дважды избирался городским головой, а внук руководил бизнесом уже из московской конторы. Вместе с тем именно Оловянишниковы стали одними из первых крупных меценатов Ярославля: их усердием был построен деревянный, а затем и «американский» мост через Которосль, открылась детская больница, а по мощному тысячепудовому колоколу, пожертвованному Оловянишниковыми на колокольню Власьевской церкви, ярославцы десятелетиями отмеряли время.

    К началу XX века капитал товарищества Оловянишниковых составлял 1,5 миллиона рублей. Помимо колокольного завода, семье принадлежали 4 лакокрасочных предприятия и фабрика церковной утвари в Москве. И как ни удивительно, с руководством этой финансовой империей отлично справлялась хрупкая женщина – вдова главы семейства, мать восьмерых детей Евпраксия Георгиевна Оловянишникова.

    Неравный брак
    Представители молодого поколения Оловянишниковых едва ли соотвествовали традиционным представлениям о купце-толстосуме. Все сыновья Евпраксии Георгиевны получили прекрасное коммерческое или техническое образование: Виктор Оловянишников выступал редактором научно-популярного журнала «Светильник», а Николай издал актуальный поныне научный труд «История колоколов и колокололитейное искусство»… Казалось, и дочерям светит блистательная партия, однако покой семейства внезапно был нарушен дерзким поступком 20-летней Маши Оловянишниковой: наследница богатой семьи влюбилась в безродного студента, литовского поэта Юргиза Балтрушайтиса. В дневнике Елизаветы Дьяконовой, племянницы Евпраксии Георгиевны сохранилось описание этой странной пары: «Она – очень привлекательная, оригинально-изящная, поэтическая девушка, он – даровитый юноша, поэт, мечтатель, и оба – поклонники Ибсена, д’Аннунцио, Метерлинка, Ницше… их точно создали все модные веяния. Бедные поэтические дети!»

    История любви недолго оставалась тайной: «Бедной девочке пришлось во всем признаться, роман внезапно раскрылся, – писала взволнованная Дьяконова. – Вот бешенство и ужас родных от неожиданного для их гордости удара!» Вопреки воле родных, Балтрушайтис и Маша Оловянишникова тайно обвенчались. «Соединение двух родственных душ, двух туманных мистиков, двух больных детей нашего болезненного времени, полного всяких аномалий. Будет ли она с ним счастлива, как думаете?» – писала Дьконова в дневнике. Шафером на свадьбе был Валерий Брюсов, а Константин Бальмонт так описал молодую чету в статье «Звуковой зазыв»: «Обветренный, философический, терпкий поэт «Земных ступеней» и «Горной тропинки», друг целой жизни Юргис Балтрушайтис. Красивая его жена, пианистка, хорошая исполнительница скрябинской музыки, Мария Ив. Балтрушайтис». По воспоминаниям дочери Бальмонта, «родители жены Балтрушайтиса были против брака с иностранцем, да ещё и поэтом. Вначале Балтрушайтисы очень трудно жили». Об этой ситуации говорит и Елизавета Дьяконова: «Тетя… второй год страдает в своей уязвленной материнской гордости; ее единственная дочь, которую предназначали неведомо какому миллионеру и шили приданое во всех монастырях Поволжья, – влюбилась в бедняка-репетитора, студента и обвенчалась самым романическим образом. Второй год прошел; он очень мало зарабатывает литературным трудом, и кузина должна сама себя содержать». Бальмонт оказывал семье Балтрушайтиса материальную поддержку, а его вторая жена Екатерина Андреева выступила посредницей в их примирении со старшим поколением Оловянишниковых.

    В гостях у поэтов
    Взаимные упреки были забыты, Евпраксия Оловянишникова вместе с дочерью и зятем предприняла путешествие в Швейцарию, частенько навещала молодых на даче – в усадьбе Петровское на Оке. В 1914 году в качестве домашнего учителя для сына поэта – «Жоржика» в Петровское был приглашен 24-летний Борис Пастернак. О семье Балтрушайтис-Оловянишниковых Пастернак писал тепло: «Они прекраснейшие люди, ничем не стесняются и никого не стесняют», «здесь гостит M-me Оловянишникова, сдержанная, полная чувства собственного достоинства, набожная дама, хоть и седая, но бодрая и отрицающая всякую интонацию, – ровный, не терпящий возражений голос; очень симпатичная мать Марии Ивановны».

    Летом 1914 в Покровском гостил и поэт Вячеслав Иванов, посвятивший Юргису и Марии Балтрушайтис несколько стихотворений из цикла «Петровское на Оке». «Поэтова жена» Мария Ивановна «с монашеской заботой на лице, cо взглядом внемлющим, в ванэйковском чепце» здесь предстает не только гостеприимной хозяйкой, но и близким по духу человеком, полноправной участницей поэтических вечеров. О соседстве с Ивановым Пастернак вспоминал: «Летом, в имении Балтрушайтиса, − это было в четырнадцатом году, − мы спрятались с Юргисом в кустах под окном Вячеслава (сын Балтрушайтиса, мой ученик, был тоже с нами) и стали кричать по-совиному − как долго мы это репетировали! − а потом как ни в чём не бывало зашли к Вячеславу. «Вы слышали, как кричат совы? − спросил он нас с торжественной грустью. − Так они всегда кричат перед войной». Я прыснул, и он скорей всего догадался о нашей проделке. И вдруг оказалось, что прав Вячеслав Иванов: грянула война. Как это странно! И страшно, конечно…»

    kolokolnye-ryady-na-nizhegorodskoi%cc%86-yarmarke

    В памяти навечно
    Мария Ивановна на протяжении всей жизни оставалась преданной спутницей Ю. Балтрушайтиса. Ей поэт посвящал свои стихи и книги, с ней делился творческими планами. Отношения Юргиса и Марии Балтрушайтис описаны в повести Бориса Зайцева «О любви». По выражению Н. К. Бруни-Бальмонт, «в этой короткой повести очень хорошо отражена та атмосфера, светившая Юргису и его жене, которая сохраняется в памяти сердца всех тех, кто их знал и любил». В послереволюционные годы Балтрушайтис поступил на дипломатическую службу, с 1922 году стал чрезвычайным и полномочным послом Литовской республики в СССР. Благодаря своему положению, он помог эмигрировать ярославским родственникам жены, причисленным в советской России к категории «лишенцев». В 1937 году Юргис и Мария Балтрушайтис переехали в Париж, вновь встретивишись «с сыном Жоржиком и внуком Ванечкой».

    Юргис скончался в 1944-м. По воспоминаниям Бориса Зайцева, после смерти мужа «Мария Ивановна погрузилась в рукописи и письма. Всё сошлось на писаниях Юргиса… Её заботами, трудами и любовью издан лежащий передо мной том: «Лилия и Серп» – белая с голубым гербом изящная обложка. Под ней избранные стихи Балтрушайтиса за много лет… с надписью Марии Ивановны, начинавшейся словами: “Привет от Юргиса…”».

    Решительная и деятельная Евпраксия Оловянишникова, очаровательная и не менее решительная Маша, счастливый, несмотря на прозу жизни, роман, надолго остался в памяти Ярославля. Стерлись из истории имена, поблекли фотографии, но колокольный звон по-прежнему звучит над суетой города. Кто знает: не об этих ли удивительных судьбах рассказывают голоса из прошлого?

    pavilon-tovarishhestva-olovyanishnikovyx

    текст: Mария Aлександрова | фото: http://www.zvon.ru, http://www.yaroslavskiy-kray.com

  • От Коровников до Толчково: средневековые слободы на карте Ярославля

    vid-na-korovniki-sliyanie-rek-volgi-i-kotorosli

    В 1000-летнем Ярославле дыхание истории чувствуется повсюду: над городской суетой возвышаются величавые башни и храмы, а на фасадах зданий можно встретить не только нынешние, но и дореволюционные имена улиц. Даже на популярных Яндекс-картах современные адреса соседствуют с загадочными названиями – Кондаково, Тропино, Калашная слобода… Сейчас эти колоритные словечки кажутся языком ушедшей эпохи – певучим, интригующим, удивительным. Сегодня мы вместе прогуляемся по средневековым слободам нашего города и, возможно, этот полузабытый язык станет нам ближе и понятнее. 

    В мечтах о свободе
    В эпоху средневековья Ярославль был одним из крупнейших городов страны, однако его размеры показались бы нам весьма скромными. Во времена ярославских князей городом являлись лишь кварталы современного исторического центра, вошедшие сегодня в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. На Стрелке возвышался кремль – Рубленый город, за его пределами простирался Посад, где жили ремесленники и торговцы. Вокруг города от Волги до Спасского монастыря (по линии современной улицы Первомайской) была возведена земляная насыпь со рвом. По аналогии с Рубленым городом территорию посада, окруженного валами, стали именовать «Земляным городом». Однако и он со временем стал тесен для ярославцев. За пределами городских укреплений стали возникать небольшие поселения – слободы. Название это существовало не только в России, но и у других славянских народов, а его происхождение связывают со словом «свобода». Поначалу обитатели слобод действительно были свободны от городских налогов, имели собственное самоуправление и жили достаточно обособленно.

    Слободы черные и белые
    Популярная песня, сохранившаяся в анналах местного фольклора, с гордостью упоминала многочисленные предместья Ярославля:

    Ярославль наш батюшко,
    Река Волга-матушка,
    Ты стоишь весь на горе
    В самой цветущей поре,
    Cлободами украшен
    И полатам упестрен.

    И все же слободская вольница, конечно, не могла сохраняться долгое время. Постепенно ближайшие предместья входили в состав городской черты, а жители слобод наравне с горожанами облагались государственным налогом – «тяглом» и подлежали общему городскому суду. О свободе пришлось забыть, а вот названия древних слобод так и остались в обиходе, на долгие столетия определяя географию Ярославля.

    Впрочем, иные слободы по-прежнему оставались обособленными, располагаясь за границей города. Такими были, к примеру, Тверицкая или Ямская слобода. Другим слободам по царской милости суждено было оказаться во владениях феодалов. В частности, крупнейшему в Ярославле Спасо-Преображенскому монастырю принадлежало несколько поселений вверх по Которосли, где в общей сложности насчитывалось 300 дворов. В отличие от «черных» слобод, вошедших в черту города, монастырские звались «белыми» и не платили налогов в государственную казну. Однако, соседствуя с «тяглецами», их обитатели, по сути, тоже становились горожанами, вливаясь в жизнь ярославского посада.

    vid-goroda-yaroslavlya-xud-chernecov-n-g

    Мастерами богаты
    Где же искать корни самобытных названий ярославских слобод? Конечно, в первую очередь, в занятиях их обитателей. Вдоль земляного вала, на месте современной улицы Ушинского, проживали служилые люди – стрельцы, давшие название Стрелецкой слободе. За службу они получали земельные наделы – не более 30 квадратных cажен (140 кв.м). Огорода на таком клочке не разведешь, поэтому в свободное время предприимчивые военные занимались ремеслом и торговлей. Петр I ликвидировал Стрелецкий приказ, но память о стрельцах оказалась живучей. Вплоть до революции улица, проложенная по территории бывшей слободы, звалась Стрелецкой.

    По соседству, в районе нынешних улиц Собинова, Некрасова и Свердлова, располагалась Срубная слобода, население которой промышляло заготовкой и продажей древесины – главного строительного материала той поры. Здесь можно было приобрести продукцию «местного производителя» и срубы, переправленные по Волге в разобранном виде. Приобретая готовый сруб, хозяин с помощью членов семьи мог сам собрать дом, но для его отделки и украшения приглашались профессионалы. В районе Кооперативной улицы находилась Железная слобода, где проживали кузнецы. Неподалеку, на месте Октябрьской площади, шумела слобода Калашная. Казалось бы, догадаться о занятиях ее жителей нетрудно, однако Переписные книги свидетельствуют, что пекарей здесь было не больше, чем в других предместьях города.

    В слободе Меленки за Которослью (сегодня это район Красного Перекопа) располагались ветряные и водяные мельницы. «Говорящими» названиями обладали и другие закоторосльные слободы – Доилова и Коровницкая. Однако жители Коровников не ограничивались разведением скота: здесь существовало несколько «кирпищных» заводов, а также кожевенные предприятия. А вот название Толчковой слободы, где также занимались кожевенным промыслом, безусловно, требует «перевода». Среди ярославских слобод Толчковская была самой большой и процветающей, занимая территорию от Зеленцовского ручья до Московского тракта. Секрет ее успеха, в общем-то, «лежал на поверхности»: именно он и был зашифрован в имени слободы. Название «Толчково» происходило от глагола «толочь» и объяснялось хитрой технологией кожевенного производства. При выделке кож ярославские мастера использовали истолченную в порошок древесную кору, содержащую дубильные вещества – танины. Шкуры, вымоченные в этом секретном составе, становились на удивление эластичными, а толчковская «красная юфть» (так называли этот мягкий сорт кожи) столетиями оставалась главным товаром «ярославского торгу».

    streleckaya-ulica-na-dorevolyucionnoj-otkrytke

    Грек Кондаки и непобедимый кисель
    Название обширной Спасской слободы, занимавшей территорию от планетария до Ярославля Главного, объяснялось принадлежностью Спасо-Преображенскому монастырю. Богоявленская, Петровская и Никитская слободы именовались в честь монастырей или храмов.

    С церковными традициями связана и слобода Семик, находившаяся в районе улицы Лисицына. В средние века здесь хоронили нищих, бездомных, преступников и их жертв, умерших без отпущения грехов. В течение года покойников, не востребованных родными, свозили в убогий дом, или «божедомницу». В седьмой четверг после Пасхи их с отпеванием погребали в землю. А близлежащую слободу, долго не входившую в городскую черту, прозвали в честь обряда – Семик, или Божедомка.

    Любопытное объяснение существует и у названия слободы Кондаково, что располагалась вдоль Угличской дороги (сегодня это кварталы между ул. Республиканской и стадионом «Шинник»). Судя по всему, название происходит от фамилии авторитетного местного жителя – грека Василия Кондаки. По городскому преданию, в XVI веке немецкие купцы, проживавшие в Ярославле, вознамерились построить здесь лютеранскую кирху. Место на Угличской дороге – подальше от глаз ярославцев – указал иноверцам сам архиерей. Однако жители слободы во главе с Кондаки опечалились, узнав о намерении «у дворов их построити иноверную божницу». Василий решил опередить немцев и возвел в слободе православный Вознесенский храм. Видимо, именно за этот решительный шаг богатый грек и вошел в анналы ярославской истории.

    cekrvi-voznesenskogo-prixoda-byli-centrom-kondakovoj-slobody

    Самым поразительным и вместе с тем загадочным названием обладала, пожалуй, слобода Киселюха, простиравшаяся от нынешнего парка 1000-летия до улицы Свободы. Одна из версий связывает ее название с производством киселя, но отнюдь не того, что все мы помним с детства. Киселем называли раствор для обработки кожи, а промыслом этим, как мы уже знаем, занимались многие ярославцы. По другой версии, киселюха – это меткая характеристика почвы в этой части города. Частые разливы ручьев превращали эту местность фактически в болото, ходить по которому было также неловко, как по киселю…

    На современных картах древние названия кажутся любопытным анахронизмом, и не больше. (А сами карты, кстати, кое-где грешат против исторической точности.) Однако не все адреса средневековья безнадежно забыты. До сих пор в Ярославле существуют Тверицкая набережная, Ямская улица и Толчковские переулки, а о Коровниках можно услышать не только на экскурсии, но и в повседневной речи. Имена слобод, словно послания из прошлого, рассказывают, чем жили наши предки. А это значит, что не утеряна связь поколений, и древнему Ярославлю еще рановато жаловаться на память.

    текст: Mария Aлександрова | фото: yargid.ru, gimsyaroslavl.narod.ru, www.rusarchives.ru

  • Жизнь и приключения ярославских гимназистов

    v-pervoj-polovine-xix-veka-v-etom-zdanii-raspolagalas-muzhskaya-gimnaziya-gde-uchilsya-nikolaj-nekrasov

    Ни для кого не секрет, что на протяжении веков ярославцы слыли на Руси книжниками и грамотеями. До революции именно Ярославская губерния лидировала в России по количеству грамотных призывников. Впрочем, гранит науки поддавался далеко не всем, и на пути к аттестату зрелости ярославскими сорванцами было сломано немало копий и ученических перьев.

    От Константина Мудрого до Екатерины Великой
    Первое учебное заведение появилось в Ярославском крае еще в XIII веке. Это была духовная школа, открытая в Спасском монастыре князем Константином Мудрым. Ярославцы вполне могут гордиться тем, что это был первый опыт организации образования в Северо-Восточной Руси.
    Однако долгие столетия учеба оставалась прерогативой духовного сословия. Мирянам учиться, конечно, не возбранялось, однако времени и денег на умственные упражнения у простого люда обычно не находилось. Первые светские школы стали появляться в русских городах при Петре I. Назывались они «цифирными», поскольку там учили не только грамоте, но и счету. В Ярославле такая школа располагалась при церкви Святого Леонтия (на месте нынешней мэрии), а училось там не более трех десятков человек. Выполняя волю императора, учеников в такие школы нередко загоняли силой.

    При Екатерине Великой в Ярославле открылись 3 «народных училища». По сути это были начальные школы, где 2 класса учились читать и писать, а затем еще 2 года изучали арифметику, грамматику и катехизис. Официально народные училища предназначались для детей всех сословий, однако чаще всего сюда поступали ребята из зажиточных семей.

    Дворянские дети могли пройти курс обучения в особом пансионе, основанном в 1778 году и располагавшемся близ церкви Спаса на Городу. Здесь юные дворяне изучали иностранные языки (в первую очередь, конечно, французский), а также физику, риторику, историю, фортификацию и даже архитектуру. В число обязательных дисциплин этого училища входили также рисование и танцы. Однако немногие «недоросли» рискнули променять уют родных усадеб на свет ученья. Тем более что богатые дворяне легко могли нанять француза-гувернера, который «на дому» учил бы их чадо и языку, и хорошим манерам.

    v-etom-zdanii-v-raznoe-vremya-razmeshhalis-narodnaya-shkola-muzhskaya-i-zhenskaya-gimnazii-a-segodnya-zdes-priemnaya-komissiya-yargu

    Дом, где учился Некрасов
    Подлинным «веком просвещения» для российской провинции стало правление Александра I. Новая система мужского образования предполагала создание широкой сети учебных заведений, и Ярославль откликнулся на высочайшее повеление одним из первых. В 1804 году открылось Демидовское училище, а годом позже была создана городская гимназия. В 1805 году 50 ярославских юношей, выдержавших вступительные экзамены, были зачислены в гимназисты. Первые 7 лет своего существования гимназия размещалась в Доме призрения ближнего, а в 1812 году получила собственное здание. Сейчас этот дом, многократно впоследствии перестраивавшийся, известен ярославцам как военный госпиталь.

    К середине XIX века здесь обучалось более 300 человек. Среди них в форменном синем сюртучке гимназиста щеголял и юный Николай Некрасов. Именно в гимназии он впервые по-настоящему увлекся поэзией, начав свою литературную карьеру с эпиграмм на одноклассников. Что же касается учебы, то в числе отличников будущий классик оказывался редко. Годы спустя он с иронией вспоминал о своих суровых гимназических буднях: «Когда придешь, бывало, в класс, и знаешь – сечь начнут сейчас». Впрочем, доставалось поэту «за дело»: в письмах друзьям он признавался, что не всех одноклассников знает в лицо, поскольку «предпочитал проводить классное время в попутном Цареградском трактире, в игре на биллиарде».

    Стать выпускником гимназии Некрасову не довелось: в старших классах он оказался не аттестован по многим предметам, и отец отказался платить за его дальнейшее обучение. Не стоит судить поэта строго: одолеть гимназический курс было и правда нелегко — гимназистам XIX века, помимо привычных нам предметов, приходилось зубрить латинские глаголы и постигать тайны древнегреческого языка.

    Открывая таланты
    С годами ярославская гимназия расширяла штат преподавателей и помещения. В 1853 году на ее нужды был передан соседний 3-этажный дом, где расположился пансион для гимназистов. Однако возраст старинных зданий все чаще давал о себе знать. К 1870 году они обветшали окончательно, и гимназии пришлось перебраться на Плацпарадную площадь (современная пл. Челюскинцев), временно потеснив Городскую управу в огромном здании екатерининской эпохи (ныне это главный корпус Медакадемии). Нашим «гидом» по этому зданию может стать самый прославленный его выпускник – корифей российской оперной сцены Леонид Собинов. В 1881 году девятилетним мальчиком он впервые перешагнул порог ярославской гимназии, а спустя несколько лет дебютировал здесь в качестве солиста школьного хора. Свои первые аплодисменты, услышанные на сцене гимназии, Собинов вспоминал как один из самых знаменательных моментов жизни, а дом, где учился, никогда не оставлял своим вниманием.
    К началу XX века гимназия насчитывала уже более 600 учеников. В 1900 году на Семеновской (ныне Красной) площади для нее было выстроено новое 3-этажное здание (сейчас здесь главный корпус ЯрГУ). Автором этого проекта стал московский архитектор А. Никифоров. Дом на Семеновской площади, ставший последним адресом гимназии, тоже отмечен именами талантливых выпускников. Памятник одному из них – поэту Максиму Богдановичу – украшает сейчас скверик перед главным входом.

    pastuxovskoe-texnicheskoe-uchilishhe

    Преподаватели – кумиры сердец
    Кто же работал в ярославских гимназиях? На жалование в 75 рублей (лишь в 3 раза больше заработка чернорабочего) едва ли можно было жить на широкую ногу, посвящая себя научным изысканиям. Однако подавляющее большинство ярославских педагогов имело университетское образование. По воспоминаниям Сергея Владимирова, учившегося в ярославской гимназии в начале XX века, про некоторых, особенно любимых, преподавателей «ходили у гимназистов легенды о написанных, но не напечатанных еще научных диссертациях, о золотых медалях, коими удостоены они были в университете». Бывали среди преподавателей и сочинители доносов, и высокомерные знатоки, не снисходившие до детских расспросов и кропотливой классной работы. Иные преподаватели могли и вовсе просидеть за личными делами весь урок, велев ученикам: «Сидите тихо, а то начну спрашивать». И все же в гимназии нередко встречались настоящие энтузиасты своего дела, встречавшие в лице подростков по-настоящему благодарных слушателей. Тот же Владимиров, рассказывая и о себе, и о товарищах, вспоминал: «Все, что давалось сверх учебника, все, что рассказывалось интересно, ценилось независимо от предмета».

    Впрочем, порой сами гимназисты оказывались начитаннее преподавателей. К примеру, учителя не читали и не рекомендовали читать детям сочинения популярного в те годы «атеиста Тургенева», а о произведениях западных писателей на уроках литературы и вовсе не говорилось ни слова.

    zhenskaya-gimnaziya-antipovoj

    А в частной школе – «менее чиновно»
    К началу XX века в Ярославле было 8 начальных школ, часть из которых была смешанными — в них могли учиться и девочки. Существовало также 2 начальные школы «повышенного типа» — городские училища. Одно из них располагалось на Волжской набережной (в его стенах сейчас находится Департамент образования). Другое было открыто за Которослью и называлось «Градусовским» – в честь купца, пожертвовавшего дом и деньги на его открытие (сейчас это Художественное училище).
    Аналогом нынешней средней школы по-прежнему была городская гимназия, где к началу ХХ столетия учились не только дворяне, но даже крестьяне. Помимо «правительственной» гимназии, содержавшейся на средства казны, в губернских центрах, как правило, существовали и частные школы. Ярославские мальчики могли поступить в частные гимназии Н. Виноградовой и Д. Щеголева. Последняя, кстати, пользовалась в Ярославле авторитетом. «Знающие люди» говорили, что преподавательский персонал здесь намного лучше, да и в целом «менее чиновно, чем в казенной гимназии». Располагалась гимназия Щеголева в центре города – сейчас это здание аэроклуба (ул. Свободы, д. 9). А вот младшие классы гимназии учились на Борисоглебской (ныне ул. Свердлова) – в доме, где ныне находится Дворец бракосочетания.

    Система образования все больше прислушивалась к требованиям эпохи. Помимо гимназий, где образование было «классическим», в Ярославле открылись 2 реальных училища (с уклоном в точные науки), коммерческое училище, а также бесплатное механико-техническое училище, открытое меценатом Н.П. Пастуховым на Духовской (Республиканской улице).

    Примечательно и то, что в дореволюционном Ярославле весьма востребованной была и система женского образования, считавшегося в те годы совсем не обязательным. На рубеже XIX – XX столетий в городе функционировало 2 казенных и 4 частных женских гимназии, не считая многочисленных курсов машинисток и модисток, помогавших юным барышням самостоятельно искать свою дорогу в жизни.
    Словом, мы можем не только вполне доверять свидетельству Ивана Аксакова, отмечавшего, что «в Ярославле неграмотный – редкое исключение», но и гордиться прилежанием и любознательностью наших земляков.

    текст: Mария Aлександрова  фото: yarcenter.ru, www.yaroslavskiy-kray.com, а также из архива семьи Строгиных