Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Ничего не найдено.

  • Ленинградская душа

    27 января 2014 года исполнится 70 лет со дня полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Зимой 1944-го Елена Алексеевна Белоусова была еще ребенком, но некоторые моменты той жизни она помнит и сейчас. И до сих пор при любой возможности не упускает случая побывать на своей родине. В душе она остается ленинградкой.

    Елена Алексеевна, вы родились в Питере?
    Да, на Петроградской стороне, в 5 минутах ходьбы от Петропавловки.

    Кем работали ваши родители?
    Алексей Васильевич и Клавдия Петровна были врачами. Папа был старше мамы, врачом прошел финскую войну, а когда началась Великая Отечественная, он работал в Ленинграде, в поликлинике. 7 ноября 1941 года он умер после двух тяжелейших операций. Незадолго до смерти он просил маму, чтобы нас – меня и мою старшую сестру Нинель – не разлучали эвакуацией. Он наделся, что мама сумеет нас защитить. Первое, что он нам купил в 1941 году, были 2 маленьких детских противогаза.

    То есть в блокаду в вашей семье остались одни женщины?
    Да, маме в начале войны был 41 год, и в таком возрасте она осталась вдовой с двумя маленькими дочками. Она была начальником Государственной санитарной инспекции Петроградского района, и поэтому ее оставили в Ленинграде. Всю блокаду она отработала на этой должности.

    Еще с нами жила мамина сестра, Елена Петровна Цветкова. Своей семьи у нее не было, и она постоянно находилась с нами, помогая по хозяйству. Кстати, именно с нее известный художник Рудаков написал «Портрет дружинницы». Сейчас эта картина хранится в музее истории Петербурга. Мы с сестрой считаем Елену Петровну второй нашей спасительницей. Когда началась блокада, мама уходила на работу, и мы оставались с тетушкой. А когда мы стали постарше, она водила нас в садик.

    В осажденном Ленинграде работали детские сады?
    Да, работали. Ведь к началу блокады в Ленинграде было 400 тысяч детей. Из них большинство эвакуировали, но все равно часть деток осталась. И мы в силу возраста, в общем-то, и не понимали, насколько страшные вещи происходят вокруг.

    В начале блокады вам было всего 2 года, в конце – 5. Какие воспоминания остались у вас об этих годах?
    Говорят, что детская и женская память крепче, чем мужская. Я до сих пор помню детские передачи и сказки, которые передавали по радио для ленинградских деток. Может быть, потому, что их читал работник радиокомитета и мой двоюродный дядя Константин Константинович Миронов. Помню, как видела аэростат из окна нашего 2 этажа, как дымили буржуйки – ведь отопления, воды и освещения тогда не было, как завывала сирена. Это был совершенно жуткий звук. Помню окна, заклеенные бумагой, чтобы не разбились от ударной волны, огромные очереди в булочную, куда мы ходили с тетушкой. Мама рано уходила на работу и поздно возвращалась. Поэтому в очередях мы стояли с тетей. Знаете, что меня поражало в тех очередях?

    Что же?
    То, что стоя в них, никто никогда не ругался. Наверное, поэтому с малых лет ко мне пришло это осознание ленинградской культуры.

    В других городах ее не было?
    Когда я вышла замуж, мы с супругом переехали во Владивосток. Я была в ужасе, впервые увидев, как люди толкаются, чтобы попасть в трамвай.

    Где вы жили в Ленинграде?
    Сначала в деревянном доме, который стоял в Александровском парке. При первой же бомбежке у нас вылетели все окна. Поскольку мама была на важной работе, нам быстро дали новое жилье. Мы переехали в каменный дом, где и прожили всю блокаду.
    Очень хороший акростих о блокаде написала моя невестка, Ирина Викторовна Рогоцкая, которой, к сожалению, уже нет с нами. Можно, я вам прочту его?

    Конечно!

    Луч прожектора, скрежет металла,
    Елей крик, и в ночи грозовое
    Небо черную боль расплескало
    Инфернальным снарядов воем.
    Ноет Ладоги сердце скорбящее,
    Голод лентой свинцовою душит,
    Ранним утром во тьму входящую
    Ангел смерти отпустит души
    Детским смехом, в мир света манящего.
    Помним ваше блокадное детство  –
    Имена ваши вечно с нами.
    Тем, кто выжил, достались в наследство
    Елей шепот и скорбное знамя
    Русских судеб блокадного детства.

    А у вас лично с чем ассоциируется снятие блокады?
    Сразу после окончания блокады было ликование, слезы и море радости. Я помню праздничный салют. О нем потом было написано много стихов, которые я собираю. Именно с тех пор я полюбила праздничные салюты. Даже когда мы со своей сем ьей жили в Магадане, я специально привозила детей в Петербург, чтобы они также могли их увидеть.

    Что вас ждало после войны?
    В 1956 году я окончила школу и поступила в Ленинградский мединститут на врача общей практики. Проучилась 4 года, я вышла замуж за своего дорогого супруга Юрия Владимировича Белоусова. Он к тому времени уже окончил мединститут. Мы уехали во Владивосток, там и поженились в 1960 году.

    Поначалу муж был хирургом в морской части, а я доучивалась во Владивостокском мединституте. 6-й курс окончила уже будучи мамой, а потом работала акушером-гинекологом.

    На Дальнем Востоке мы жили до 1966 года, а потом нас (жены врачей и офицеров всегда говорят «нас»), а точнее, мужа перевели в Магадан.

    Каким вам запомнился этот город?
    Прекрасный, замечательный! 90% его населения в то время было с высшим образованием. Я работала в областном родильном доме, а муж – военным врачом-хирургом. Он вообще был хорошим врачом с легкими руками. За это его любили и уважали пациенты. Единственное, что мне не нравилось: из-за постоянной занятости на работе мы проводили с нашими маленькими детьми меньше времени, чем хотелось бы.

    Как вы попали в Ярославль?
    В 1972 году мы получили назначение в Бурмакино и прилетели сюда («на материк» – так у нас это называлось). Я работала акушером-гинекологом в Бурмакинской больнице, а супруг был начальником лазарета в воинской части. И все повторялось опять: за мной и за мужем то и дело приезжали скорые с работы и увозили нас в разные стороны. А дети оставались нас ждать.

    А сами они не захотели стать врачами?
    Они посмотрели на нас и решили, что не будут иметь такую профессию. В школе я не любила 2 предмета – физику и историю. В итоге дочка Юля стала физиком-теоретиком, а сын Костя – историком.

    Где они работают?
    Дочь с отличием окончила электрофизический факультет ленинградского электротехнического института и потом работала гидроакустиком на Морфизприборе. После сокращений они с супругом оказались не у дел. Попробовали заняться бизнесом, и у них получилось. Так и живут в Санкт- Петербурге.

    А сын получил 2 высших образования, живет в Ярославле. Так получилось, что он овдовел, и сейчас я помогаю ему воспитывать свою внучку Асю.

    Гостям Елена Алексеевна не только с удовольствием расскажет о своей жизни в Северной столице, но и покажет по старой, еще советской карте, где проходила Дорога жизни, как была организована внутренняя оборона города, где шли самые жестокие бои и как проходила операция по снятию блокады Ленинграда. В этот раз слушателями лекции от непосредственной участницы тех событий стала съемочная группа «ЭК» во главе с руководителем журнала, депутатом муниципалитета Игорем Бортниковым.

    Вы сами не теряете связь с Питером?
    Конечно, нет. Раньше я часто ездила к маме, которая прожила больше 80 лет. А моя сестра и сейчас живет в доме, в котором мы пережили блокаду. Еще в Петербурге навещаю дочку, внучку и правнучку.

    В повседневной речи вы употребляете типичные ленинградские слова «поребрик», «булочная»?..
    Да, и парадная, и поребрик! Меня не всегда понимают. Я обожаю литературу о Петербурге и читаю все, что связано с этим городом. Когда бываю там, не могу надышаться ленинградским воздухом. Обязательно посещаю музеи и Петропавловскую крепость, смотрю город. Я хоть и прожила в Питере только первые 20 лет своей жизни, моя душа осталась там.

    Как член совета ветеранов Фрунзенского района вы часто выступаете перед школьниками с рассказами о войне и блокаде. Насколько им это интересно?
    В школах я вижу прекрасные лица. Ребята так благодарно реагируют и так хорошо слушают о войне и о блокаде! Наверное, такая реакция зависит еще и от умения донести материал до подрастающего поколения. Впрочем, и молодежь разная: есть те, кого интересует наркота, пиво и хулиганство, а есть и те, кто увлечен историей своей страны.

     текст: Евгений Мохов  | фото: Дмитрий Савин

  • Скромное обаяние буржуазии: как жили ярославские богачи минувших столетий

    В середине позапрошлого века Иван Аксаков, оказавшись в провинциальном Ярославле, с удивлением замечал: «Роскошь в городе страшная. Мебель, квартиры – все это старается перещеголять и самый Петербург…» Возможно, поэт и преувеличил масштабы местной ярмарки тщеславия, но лишь самую малость. Ярославские богачи эпохи Островского действительно любили пожить на широкую ногу, проявляя в этом вопросе если не вкус, то, по крайней мере, завидную изобретательность.

    «Мещане во дворянстве».
    В те достопамятные времена Ярославль мог похвастаться добрым десятком «элитных» кварталов, утопавших в зелени частных садов и оранжерей. Эффектные фасады и интерьеры гостиных во всем подражали аристократическим привычкам столиц. Однако богатая ярославская усадьба была, как правило, усадьбой купеческой. И это немудрено: в то время как дворяне предпочитали жить в Петербурге или загородных резиденциях, торговое сословие держало руку на пульсе бизнеса, возводя роскошные пенаты «на шумных улицах градских». Собственная усадьба выступала знаком принадлежности к особой касте – элите городского общества. Коммерсанты средней руки обычно селились в комнатах над конторой или магазином, но человеку солидному по законам света подобало жить особняком.

    В эпоху Екатерины Великой и Александра I именитые купцы, выбираясь из торговых кварталов, устремились в самое сердце Ярославля, потеснив и «дворянcкие гнезда», и «присутственные места». Дело в том, что, согласно регулярному плану, центральную часть города надлежало застраивать исключительно каменными домами, а деньги на такое строительство находились далеко не у всех. Обживая центр, ярославские толстосумы послушно следовали строгим законам классицизма, на ходу усваивая нормы и правила «красивой жизни». Взять хотя бы старинную усадьбу пушкинских времен, что по сей день красуется в двух шагах от церкви Ильи Пророка. Дом с мезонином, два флигеля, ворота с изящной аркой… Казалось бы, не обойтись здесь без дворянского герба над входом, без кучера в ливрее у крыльца. Но нет!

    Хозяева усадьбы – вчерашние крестьяне, виноторговцы Матвеевские, шагнувшие из крепостных в первую гильдию ярославского купечества. Поселившись на главной площади города, они любовались парадами из собственных окон и в 1812 году приютили у себя семью московского губернатора Ростопчина. Впрочем, по воспоминаниям сиятельных постояльцев, за представительным фасадом, в богато обставленной гостиной, царили грубоватые привычки нуворишей. На званом вечере у Матвеевских гости и хозяева шумели как на базаре и с азартом щелкали орехи, разгрызая их зубами, а то и попросту давили скорлупу ногой.

    Атланты, львы и скарабеи
    С 1858 года следовать «образцовым фасадам» в частном строительстве стало необязательно, и ярославская буржуазия открыла для города эпоху нарядной эклектики. Предоставив свободу действий таланту и кошельку, вторая половина XIX века стала временем эффектных купеческих «палаццо». Именно так – ни больше ни меньше – ярославская пресса именовала особняк фабриканта Николая Сорокина на Большой Рождественской (ныне ул. Б. Октябрьская). Этот огромный дом-дворец с каменной оградой, украшенной лежащими львами, смотрелся почти по-питерски. Однако в дореволюционном Ярославле он был далеко не единственным образчиком дерзких амбиций местного купечества.

    К примеру, богач и кутила Иван Дунаев, поселившись по соседству с собственной табачной фабрикой, выстроил на Дворянской улице (ныне пр-т Октября) знаменитый дом «с атлантами». Возведенный в 1886 году по проекту архитектора Николая Поздеева, он буквально сразил ярославцев ошеломляюще богатым декором в духе Ренессанса. Лепные гирлянды на фасадах, затейливый купол и, конечно, оригинальные кронштейны балкона в виде античных мужских фигур сделали дом «табачного короля» настоящей легендой Ярославля. Восхищение вызывали и интерьеры дунаевского особняка: столовая «красного дерева с бронзой», огромная бильярдная, оранжерея… Ивану Дунаеву принадлежал даже собственный оркестр, украшавший своим присутствием и домашние праздники, и городские мероприятия.
    Миллионеры Пастуховы, вдохновленные известиями о раскопках в древней Помпее, устроили в собственном доме небольшую комнату, задуманную по типу экседры – беседки, открытой с трех сторон. В античной архитектуре своды таких помещений поддерживались лишь колоннадой по периметру. Однако в условиях северного климата Пастуховы проявили изобретательность и застеклили проемы между колоннами. Благодаря черному фризу с изображениями мифических животных, интерьеры особняка дышали романтикой археологических открытий, а его фасад, щедро украшенный лепниной, и сегодня остается украшением улицы Пушкина.

    Самым же удивительным оказался, пожалуй, дворец купца Никиты Понизовкина в деревне Гузицыно (ныне – Красный Профинтерн). Разбогатев на переработке картофеля, Понизовкин был одним из самых «прогрессивных» представителей своего сословия: участвовал в первых российских автопробегах на роскошном автомобиле «Лоррен-Дитрих», много читал и путешествовал. Для себя и своей молодой жены картофельный магнат заказал грандиозный особняк в «романском» стиле, который в народе по сей день величают не иначе как «замком». В доме Понизовкина и правда царила атмосфера волшебного средневековья: гостиная звалась «золотой», угловая башня – «увеселительной»…

    Зимний сад под стеклянной крышей был оформлен сценами из греческих мифов, а вестибюль украшен египетскими колоннами в виде пучков лотоса и изображениями жука-скарабея. Здесь было все для беспечной жизни: двусветный танцевальный зал, прекрасные ковры, лучшая мебель из столичного магазина «Мюр и Мерилиз». Библиотека, выполненная из черного дуба, вмещала почти четыре тысячи книг, а под окнами, на волжской глади, красовалась прогулочная яхта «Светлана». Жаль только, что купцу не удалось насладиться семейным счастьем в стенах этого чудного дома. Прожив 6 лет в браке, Понизовкины развелись и разделили детей. Причина развода, как утверждают документы, была банальной: «прелюбодеяние супруга».

    «В каждой избушке – свои погремушки»
    Любой купец в обустройстве своей резиденции вольно или невольно демонстрировал не только свой достаток, но и собственные пристрастия, привычки и увлечения. Из уст в уста передавались в Ярославле слухи о том, что в доме купцов Оловянишниковых установлен первый в городе лифт, а табачный фабрикант Федор Вахрамеев, вместо того, чтоб париться в бане, завел в своем особняке диковинную комнату с мраморной ванной. Впрочем, к роскошной жизни тяготели далеко не все ярославские негоцианты. В частности, дом богатых хлеботорговцев Крохоняткиных, живших на Железной улице (ныне ул. Кооперативная), остался равнодушен к веяньям архитектурной моды и напоминал скорее крепкую избу, нежели жилище коммерсанта. Здесь все было по-русски: первый этаж кирпичный, второй – обшит тесом. Щедро украшенные резьбой веранды (надо полагать, для семейных чаепитий), 10 изразцовых печей по всему дому, стены, расписанные масляными красками вместо модных обоев, и, конечно, массивные ворота. Владельцы фабрик и пароходов, Крохоняткины, поселившись на тихой Железной улице, казалось, недвусмысленно намекали миру: «Мой дом – моя крепость».

    Не самым престижным кварталом для купеческой резиденции была Рождественская (ныне ул. Нахимсона), где проживали известные в городе чаеторговцы Огняновы. На Рождественке было суетно, тесно от обилия всевозможных лавок и трактиров, однако семья Огняновых с удивительным упрямством сохраняла за собой апартаменты в старинном каменном доме – возле лавки, «где торгуют гробами». Обстановка в огняновских хоромах, впрочем, была весьма солидной: часы «с музыкой», олеандры и фикусы в дубовых кадках, по стенам – персидские ковры и картины, но особенно много было икон. Набожность Огняновых, однако, не мешала им прислушиваться к достижениям прогресса: именно они одними из первых в городе провели в квартиру телефон, а во дворе дома был устроен фонтан, где плавали тщательно оберегаемые от соседских кошек рыбки.

    Потакая своим причудам, ярославские богачи все же стремились выдержать неписаные каноны обстановки «приличного» дома. Пол чаще всего покрывался паркетом, двери занавешивались портьерами, окна – двойными, достающими до пола занавесями, а стены обивались штофными обоями. Парадные комнаты, коих было несколько, обычно оформлялись в единой цветовой гамме и именовались с претензией на светскость: «розовая гостиная», «голубая», а то и «греческий зал»… Непременным украшением столовой служили буфеты и горки с выставленной напоказ серебряной и фарфоровой посудой. И, конечно, ни один купеческий дом, будь то изысканный особняк или жилой этаж над лавкой, не обходился без круглого стола – средоточия мещанского быта. Здесь обедали, общались, потчевали «кумовьев» и в любое время суток степенно пили чай – с достоинством и без меры, в той особенной, купеческой манере, что всегда, невзирая на капризы моды, составляла подлинное обаяние русской буржуазии.

    текст: Mария Aлександрова

  • Товарищ политрук

    С позиций сегодняшнего дня и реалий прошлого, приоткрытых историей, словосочетание «замполиты, политруки, но по-прежнему – комиссары» может вызвать самые разные эмоции – от любви до ненависти. Рядовым фронтовикам зачастую казалось, что агитаторы даром едят военный хлеб, и не всегда их подозрения были ошибочными. В то же время известны имена замполитов и политруков, которые были для солдат и командирами, и воспитателями – они же в экстремальной ситуации заменяли выбывшего из строя командира и смело, порой фанатично, вели бойцов за собой в наступление. Сергей Иванович Рогожников – один из таких героев.

    Сергей Иванович, когда вас призвали на фронт?
    Я родился в 1920 году в городке Лысьва Пермской области. Закончил 7 классов школы (а тогда ведь не было 10-летки) и пошел в школу ФЗУ местного завода. В 1937 году уже получил квалификацию «слесарь 4 разряда». Работал по специальности, еще и в заводском комитете занимался профсоюзными кадрами. Потом был инструктором слесарного дела в школе ФЗУ, ремонтировал металлорежущие станки. А в 1940 году меня призвали в армию. До июля 1941 года я обучался в школе младших командиров в 77-м отдельном саперном батальоне 3-й стрелковой дивизии. А с июля 1941 года по март 1942-го проходил службу уже в должности замполитрука роты в том же батальоне, на Дальневосточном фронте.

    Где встретили начало войны?
    Под Благовещенском, в селе Поярково на реке Амур. От того, что бои шли на западе, а над Амуром стоял относительный покой, было не легче.

    Потом, как я понимаю, вы окончили партийную школу?
    Да, в 1942 году я окончил дивизионную партийную школу при политотделе своей дивизии. Какое-то время был ответственным секретарем первичной комсомольской организации 5-го батальона в Куйбышевском дальневосточном военно-пехотном училище и секретарем комсомольского бюро стрелкового батальона 18-й стрелковой бригады в Хабаровске. В марте 1944 года поступил слушателем в казанское военно-политическое училище по подготовке пропагандистов и окончил его в январе 1945 года. До июня 1945-го был агитатором 547-го стрелкового полка 127-й дивизиона 1-го Украинского фронта. Со своим полком побывал в Польше, Германии и Чехословакии.

    О военном времени Сергей Иванович не любит подробно рассказывать и детали своей фронтовой биографии набрасывает скупыми мазками. А рассказать ему есть что. К примеру, в представлении к награждению Сергея Ивановича Рогожникова орденом Отечественной войны II степени сказано: «За время пребывания в полку т. Рогожников показал себя как знающий свое дело политработник. Он сумел организовать агитмассовую работу в наступательных боях так, что все боевые задачи, стоящие перед полком, были выполнены.

    Кроме того, он личным примером воодушевил своих работников на выполнение боевых задач. В боях за село Цербау он первым ворвался в село, где противник перешел в контратаку. Боец Рогожников личным примером воодушевил бойцов и контратака была отбита».

    Знаю, что вы и во взятии Берлина участвовали?
    Да, задачей нашего 1-го Украинского фронта было пройти к южной части Берлина. А центр города брал 1-й Белорусский фронт. Мы форсировали приток Одера, где сейчас проходит граница между Германией и Польшей. Мы начали наступление 16 апреля, а закончили только 2 мая, и бои были очень тяжелыми. Во время одного из них я был ранен – снаряд разорвался рядом. Хорошо, что осколки пошли вниз, а не вверх, иначе бы все…

    Шинель была как решето. Меня отправили в госпиталь, сделали операцию на ноге. А через несколько дней я выглянул в окно госпиталя, увидел машины с советскими солдатами, вышел из больницы и поехал к своим продолжать воевать.

    Что было самое сложное во взятии Берлина?
    Уличные бои. Берлин был окружен семью кольцами обороны немцев, и там сражались насмерть не только взрослые, но и мальчишки-подростки, которые забрасывали наши танки фауст-патронами.

    День Победы встретили в Берлине?
    Нет, когда 2 мая немцы прекратили огонь, нам дали приказ – двигаться на Прагу. Там тоже шли бои. Помню, была весна, и у чехов были уже распаханные поля, которые мы испортили своими танками. Я еще подумал, не обиделись ли они на нас за это.
    Когда 9 мая мы ворвались в Прагу, то узнали, что фашисты побеждены. Но для меня и моих товарищей война на этом не закончилась. Многие немецкие части продолжали сопротивляться, и мы снова шли в бой, пока окончательно не добили фашистов.

    Чем вы занимались после войны?
    Работал пропагандистом 943-го полка псковской краснознаменной бригады и начальником дивизионной школы 62-й зенитной артиллерийской дивизии 3-й гвардейской армии. Потом окончил 10 классов при доме офицеров советской войсковой части оккупационных войск в Германии.

    А как вы оказались в Ярославле?
    С февраля 1953 года я проходил службу в должности пропагандиста политотдела ярославского областного военкомата. Отработал 8 лет, параллельно окончил педагогический институт, работал заместителем секретаря партийного комитета (так раньше назывались политотделы) в военно-финансовом училище. В 1968 году я покинул училище и следующие 3 года трудился в Германии заместителем начальника по политической части 120-го бронетанкового ремонтного завода. Уволился в запас в звании полковника и долгое время преподавал в том же военно-финансовом училище, а потом и в ЯГПУ. Состоял в ветеранских организациях, занимался общественной работой.

    Что было для вас самым интересным в службе?
    Самым интересным и сложным было переходить с одного рода войск на другой. Например, освоить оружие в артиллерии было просто, а вот подготовить расчет для стрельбы на дальнюю позицию для меня являлось уже более сложной задачей.

    Или вот был случай в танковых войсках. В один из выходных дней не хватало солдат для обслуги, и командир полка заставил всех офицеров надеть комбинезоны и залезть под танки. Вот так я и освоил эту технику. И так часто было: только чему-то одному научишься, перебрасывают на другое: военкомат – военное училище – бронетанковый завод… Тяжело было переходить. Но интересно. Тем более что по службе вместе с семьей всю страну исколесил: Свердловск, Благовещенск, Хабаровск, Белогорск, Казань, Каменка, Германия, Ярославль…

    Разговор прерывается звонком мобильного. Немного поговорив по телефону, Сергей Иванович объясняет:
    Из школы звонили. Просят выступить с лекцией о войне.

    Наверное, часто приглашают?
    Конечно, но тут все зависит от возраста ребятишек. Пятиклассникам рассказываю о войне совсем другим языком, чем старшеклассникам.
    Судя по вашему рабочему столу, вы и сейчас, в 93 года, стараетесь следить за новостями.

    Да, смотрю все новости по телевизору. А вот много газет читать уже не могу, зрение не то. Поэтому читаю только «АиФ», «Советскую Ярославию», «Городские новости» и «Российскую газету». Раньше еще нравился «Северный край», но его закрыли.

    Что больше всего цените в прессе?
    Я люблю объективность. Вот «Аргументы недели» мне нравятся. Они вообще молодцы – не боятся критиковать правительство и при этом пишут объективно.

     текст: Евгений Мохов  |  фото: Дмитрий Савин

  • «Что тебе подарить?..» Предпраздничные хлопоты наших прадедов

    Признайтесь, в преддверии новогодних праздиков вы не раз ломали голову, выбирая подарки для родных и близких? Cияющие витрины торговых центров предлагают нам сотни заманчивых вариантов, повергающих в трепет и сердце, и кошелек. А вот в дореволюционном Ярославле, должно быть, все было гораздо проще – ни назойливой рекламы, ни суетливых рождественских распродаж… Не тут-то было! Поверьте, и 100 лет назад ярославцы мучились выбором не меньше нашего. В поисках свежих идей. попробуем выяснить, какие сюрпризы могли ожидать наших прадедов под нарядной рождественской елкой.

    На Деда Мороза не надеялись
    Как утверждают историки, традиция дарить подарки на Новый год зародилась еще в Древнем Риме во времена Юлия Цезаря. Правда, скупые на выдумку римляне, ограничивались в таких случаях веточкой лавра или горшочком меда – совсем как наш добрый знакомый Винни-Пух. Зато древние египтяне оказались в этом вопросе более изобретательны. В знаменитых пирамидах фараонов археологи обнаружили великолепные вазы и затейливые статуэтки, украшенные пожеланием: «Открытия года хорошего!»

    Впрочем, в христианском мире подарки принято было дарить не на Новый год, а на Рождество. Начало этому обычаю положили легендарные волхвы, принесшие в дар младенцу Иисусу золото, ладан и смирну. Примером для христиан стал и архиепископ Николай Мирликийский, тайно подбрасывавший подарки детям бедняков. В XIX веке сюрпризы в ярких обертках становятся непременным украшением рождественской елки в Европе. Однако, в отличие от соседей-католиков, наши предки не склонны были верить в таинственного дарителя вроде Святого Николая или доморощенного Дедушки Мороза. По русской традиции, рождественским утром, вернувшись из церкви, члены семьи лично преподносили подарки друг другу, а затем приступали к праздничной трапезе. Друзей, сослуживцев и знакомых одаривать было не принято. Исключения делались лишь для тех, кто был приглашен на семейное торжество. А вот о прислуге, кучерах, лакеях и дворниках зажиточные ярославцы не забывали: по случаю праздника жаловали рубль, отрез ткани на платье, а то и просто снедь, оставшуюся с барского стола.

    Для дам – «Персидская сирень»
    Что же касается подарка любимым, то здесь главе семьи приходилось проявить изрядную фантазию. Богатые купцы и аристократы, конечно, могли порадовать супругу меховым манто или бриллиантовым колье – вариант беспроигрышный, но накладный. Романтики и любители красивых жестов даже в лютую стужу предпочитали дарить барышням изысканные букеты. Кстати, владельцы оранжерей предоставляли влюбленным широкие возможности побеседовать на языке цветов. Например, в садоводстве Глотова на Духовской (ныне Республиканской) улице к празднику готовили не только традиционные розы, но и роскошные гиацинты, тюльпаны, ландыши и даже сирень.

    В поисках более прагматичного подарка мужчины могли провести немало времени, ведь в те времена, по замечанию А. П. Чехова, только врачи являлись у нас знатоками женских нарядов и дамского белья. Одежду и обувь обычно шили на заказ, поэтому в модном магазине растерянный супруг мог приобрести, пожалуй, лишь кружевной зонтик, дорогой «лионский» шарф или затейливую шляпку. Последние, кстати, в изобилии продавались в бутике госпожи Слуцкой на Большой линии (ныне Комсомольской улице). По уверениям хозяйки шляпного салона, фасоны копировались ею с последних заграничных моделей.

    Настоящим спасением для незадачливых супругов становился парфюмерный магазин Савинова, что находился в первом этаже гостиницы «Европа». Здесь клиентов ожидали последние новинки косметической индустрии – главным образом, отечественной. Цены, впрочем, здесь были не дешевые. К примеру, элитное мыло «Жермен», обещавшее барышням свежий цвет лица, стоило 1 рубль 50 копеек, в то время как обычное продавалось в аптеках по 12 копеек. Крем с интригующим названием «Метаморфоза», изготовлявшийся «по патенту из Англии», тоже считался весьма дорогим удовольствием. И лишь у самых любящих супругов доставало мужества разориться на парфюмерную продукцию знаменитой московской фирмы «Брокар и Ко». Ее «неподражаемые» духи «Персидская сирень», получившие Гран-при на Всемирной Парижской выставке, стоили 10 рублей за флакон!..

    Словом, всякий, кто переступал порог сего блистательного магазина, неминуемо оставлял надежду сэкономить на подарке. Оставалось лишь довериться говорливому продавцу и выбирать между «шампонем марки ˝Черная голова˝» (наш знакомый Schwarzkopf) или пудрой «Симон», на которую, по заверениям рекламы, перешли «все знатные дамы и самые знаменитые по красоте артистки».

    Часы, коньяк или «винчестер»?
    Между тем, в витринах у господина Савинова без труда можно было отыскать подарок и для сильной половины человечества. Например, в канун 1901 года мужчинам рекомендовали «мыло для мытья головы, совершенно уничтожающее перхоть».

    Состоятельные барышни могли посетить магазин «Часы» у Знаменской башни и разориться на более престижный подарок супругу. Анкер-хронометр «Женевский» фирмы «Универсал» на 15 камнях стоил около 5-6 рублей. Для сравнения: зарплата рабочего составляла 14 рублей, учителя гимназии – 75, губернатора – около 600 рублей. В дворянских кругах особенным шиком считались «швейцарские наручные часы c поминутным репетитором», о стоимости которых в приличном обществе говорить было не принято.

    Если же наш герой был воплощением мужественности, можно было преподнести ему дорогое ружье. Ярославское общество любителей охоты ежегодно вербовало новых членов, а купить оружие не составляло в те годы большой проблемы. Газеты пестрили такими, например, объявлениями: «Винтовка системы «Винчестер» 22 калибра – замечательное оружие для охоты на крупную птицу и мелкого зверя! Бой феноменальный! Всего 12 рублей…»

    Тонким натурам по нраву пришлись бы билеты на концерт или в театр – благо, что наш любимый Волковский не уставал радовать ярославцев новогодними сюрпризами. По случаю праздника театр работал даже по ночам, предлагая публике самые «кассовые» спектакли – «Ревизор», «Игра в любовь», «Три сестры», «Хижина дяди Тома». 31 декабря представление заканчивалось за полчаса до полуночи, и зрители вместе встречали наступающий год под аплодисменты и звон бокалов.

    Что же касается мужчин, проводивших досуг более тривиальными способами, то для них прекрасным подарком мог бы стать «настоящий коньяк из Кишинева и Эривани». В начале XX века его, как ни странно, можно было купить даже в аптеке.

    За игрушками в Москву
    Самыми требовательными и самыми благодарными «клиентами» Деда Мороза были, конечно, дети. Сто лет назад в Ярославле уже существовал свой «Детский мир» – огромный магазин игрушек господина Саркисова. С первых дней декабря его витрины приглашали маленьких ярославцев полюбоваться чудесными заводными экипажами, игрушечными поездами, хитрыми музыкальными шкатулками и ярко раскрашенными солдатиками. Однако, как выясняется, в провинции можно было купить далеко не все. По воспоминаниям ярославны Нины Калининой, ее отец в канун Рождества специально ездил в командировку в Москву, закупая подарки для детской елки в офицерском собрании. Возможно, ярославские торговцы еще не оперировали в то время оптовыми поставками, а может, цены в первопрестольной были более доступны. Так или иначе, для Нины отцовская командировка стала одним из ярчайших воспоминаний детства: «Наша гостиная заполнилась ящиками, коробками, из которых папа извлекал и показывал подарки, которые предстояло раздать детям «на елке». Моим глазам представилось все великолепие детского игрушечного мира: паяцы в колпаках с бубенцами, лошадки, куклы в различных одеяниях. Мы были поглощены этим зрелищем, тем более что своих игрушек у нас было немного…»

    Мечтали ребята и о настоящих металлических коньках, ведь в начале прошлого столетия весь Ярославль «болел» конькобежным спортом. Стоили коньки дорого, но счастливое сияние ребячьих глаз оправдывало все затраты. И, конечно, самым популярным подарком для детворы были сладости. В Ярославле, где на 100 тысяч жителей приходилось 15 кондитерских производств, даже юные сладкоежки знали толк в десертах. Больше всего восторга у малышни вызывали шоколадные конфеты ярославской фабрики «Бельфор», вафли и глазированные фрукты из кондитерской Укропова, монпансье в затейливых коробочках и разноцветный игристый лимонад, красовавшийся и на «взрослом» столе. Даже в семьях со скромным достатком родители не упускали случая побаловать своих чад сладкими пряниками и карамелью. Без подарков не оставались и дети рабочих окраин. На крупных ярославских предприятиях ежегодно проводились елки с участием Деда Мороза и раздачей гостинцев. А для самых бедных детишек праздник устраивала Некрасовская библиотека: каждый пришедший получал в подарок ситцевый платок и книжку со стихами Некрасова.

    текст: Mария Aлександрова

  • Бренды всероссийского масштаба

    Ярославцы всегда умели добиваться успеха. Недаром вся Россия слагала легенды о знаменитой ярославской предприимчивости. Даже Александр Дюма считал наш провинциальный городок удивительным краем, где живут «архимиллионеры». Впрочем, наибольшей известности в масштабах страны достигли не местные негоцианты, а расторопные ярославские крестьяне, покидавшие родные пенаты ради сияния столиц. Кем они были – коммерсантами «от сохи» или финансовыми гениями, авантюристами или столпами империи? Так или иначе, «бренды», созданные нашими талантливыми земляками, в рекламе не нуждались, а иные из них на слуху до сих пор.

    Водка с крестьянской фамилией
    Москва и Петербург помнят немало историй о том, как уроженцы нашей славной губернии становились основателями известнейших купеческих династий. Однако самой поразительной в этом жанре остается биография водочного короля Петра Смирнова. Родившись в семье крепостных деревни Каюрово Мышкинского уезда, он почти ребенком был отправлен в Москву к богатому дядюшке – виноторговцу И. А. Смирнову. Проявляя завидную ловкость в общении «с господами», Петр выделялся среди многочисленных племянников и «свояков» хозяина и вскоре получил должность управляющего. Тут-то, по семейной легенде, и вмешалась Госпожа Удача. Рассказывали, что однажды богатая посетительница подарила услужливому молодому приказчику лотерейный билет – пустячок на счастье. Однако билет не просто оказался выигрышным, но и принес опешившему Смирнову весьма кругленькую сумму. Быль это или красивая сказка, но в 1860 году Петр Смирнов покупает винный погреб и становится купцом III гильдии.

    Дальше начинается головокружительная история успеха. Именно в 1860 году царским указом было разрешено всем желающим заниматься не только выдержкой и продажей вин, но и производством «высших питий» – водок, наливок, настоек. Смирнов умело воспользовался ситуацией и одним из первых открыл собственный водочный завод. Очень быстро смирновская водка заняла ведущее место на российском и мировом рынке. К концу XIX века в Товариществе Петра Арсеньевича Смирнова работало 5000 человек, а для того, чтобы обеспечить все заказы, ежедневно требовалось 120 подвод лошадей! Крестьянский сын стал поставщиком российского императора и шведского короля. Продукцию с фирменным логотипом «П. А. Смирнов» и государственным гербом на этикетке знали в Париже, Вене и Филадельфии.

    Не удивительно, что фамилия водочного магната, приносившего казне миллионы, стала нарицательной. Любители непринужденной беседы неизменно заказывали в ресторанах графинчик «смирновской». Пояснений, разумеется, не требовалось.

    Рыбинская «Богемия»
    C крестьянского паренька, упрямо шедшего к заветной цели, началась и история знаменитого клана пивоваров Дурдиных. В 1817 году 20-летний Иван, сын Алексеев, покинул родное село Шестихино, что в Мышкинском уезде Ярославской губернии, и отправился на заработки в Москву. Cкопив денег, он выкупился на волю и устроился в магазин Московского общества пивоваров. Наверное, здесь, за прилавком, молодой крестьянин впервые задумался о собственном производстве, но исполнения дерзкой мечты пришлось терпеливо ждать десять с лишним лет. Cо временем Дурдин, как опытный работник, был командирован на «дочернее» предприятие в Петербурге. Однако вести дела в чужом городе для москвичей оказалось накладно. Завод, на котором работал наш герой, был выставлен на продажу. Для бывшего приказчика наступил долгожданный «звездный час»…

    Действовать надо было быстро и решительно. Рискнув всем, что скопил за годы службы, Иван Дурдин первым вызвался приобрести завод. Cкромный капитал не дотягивал до нужной суммы, но ярославец сумел договориться о рассрочке. Из деревни приехали брат и сыновья-подростки, сами развозившие продукцию в популярные трактиры. Уже через 3 года Дурдин не только расплатился с долгами, но и купил вторую пивоварню, а еще через 7 лет записался в столичное купечество. Сыновья Ивана Алексеевича, побывав в Европе, познакомились с опытом пивоваров Дрездена и Пльзеня. На заводах Дурдиных появилось передовое оборудование и лаборатория, где «выводились» новые пивные сорта. В год Товарищество «Иван Дурдин» выпускало до миллиона ведер пива и прохладительных напитков. Только в столице работало 12 фирменных магазинов, и даже император Александр II уважал дурдинский «Портер».

    В 1870-х внук основателя династии Иван Дурдин-младший открыл еще один пивоваренный завод – на этот раз в Рыбинске, столице хлебной торговли. Новое предприятие под звучным названием «Богемия» оказалось не менее успешным. И это не удивительно: для Дурдиных Рыбинск был практически родным, а дома, как известно, и стены помогают.

    Лучший чай в мире
    Как видим, смышленые ярославцы делали ставку на самые ходовые товары. Однако этот нехитрый расчет не приносил бы баснословных барышей, если бы не пресловутая «ртутная кровь», заставлявшая наших земляков пускаться в дальние странствия, открывая для русского бизнеса новые перспективы и регионы. Одним из таких первопроходцев оказался Константин Попов, обративший свой взор на Китай – родину чая.

    К середине XIX столетия чайный бизнес был одним из самых прибыльных в России. Благодаря развитию русско-китайских отношений, чай постепенно превращался из атрибута роскошной жизни в национальный напиток, товар повседневного спроса. Между тем, лидерство в чайной торговле мог обеспечить лишь непосредственный доступ к плантациям Китая.

    Константину Попову к дальним дорогам было не привыкать. Родившись в посаде Большие Соли (ныне поселок Некрасовское), он рано осиротел, подался на заработки в Питер и в 28 лет вместе с братом Семеном основал собственную фирму по продаже чая. Минуя цепочку посредников, Попов первым в России начал «выписывать» чай непосредственно от китайцев. В начале 1860-х годов, когда русским купцам было разрешено вести дела на территории Китая, Попов арендует землю в провинциях Хубей и Фуцзянь – древнейших центрах чайной культуры. Чай, выращенный на собственных плантациях, обходился Поповым гораздо дешевле и удовлетворял самый взыскательный вкус. Продукция фирмы продавалась в 90 городах Российской Империи и по всей Западной Европе. Особенно ценился чайный сорт оолонг, который в России назвали «красненьким» – из-за густого настоя. Логотип фирмы «К. и С. Поповы» был настолько уважаем, что другие чаеторговцы нередко использовали на упаковке крупные буквы «К» и «С», чтобы привлечь внимание к своему товару.

    К концу жизни Констатин Абрамович, издавший монографию о чае, слыл в России ведущим экспертом в этом бизнесе. Но главное было впереди. В 1890-х годах наследники Попова приступили к осуществлению заветной мечты – выращиванию «русского чая». На плантации под Батумом они высаживают 10 тысяч чайных кустов, привезенных из Китая, и основывают первую в Грузии чайную фабрику. Успех не заставил себя ждать: в 1900 году на Всемирной парижской выставке «русский чай» Попова получил Большую золотую медаль как лучший в мире!

    Молочная империя Чичкина
    Конечно, самым известным брендом, созданным расторопными ярославцами, по сей день остаются элитные Елисеевские гастрономы, ставшие для столичной публики «империей вкуса». Миллионеры Елисеевы, изобразившие на родовом гербе ярославского медведя, с гордостью хранили память о своих предках – крестьянах из села Яковцево, что под Борисоглебом.

    Однако в дореволюционной России была широко известна и другая сеть фирменных магазинов, основанная Александром Чичкиным – уроженцем села Коприно Рыбинского уезда. Именно Чичкин впервые открыл в Москве специализированный молочный магазин, завоевавший неслыханную популярность. До этого в лавках продавался только сыр, а молоком торговали на рынках. Зачастую такой товар не проходил проверки или оказывался несвежим. Чичкин поставил дело иначе, предпочитая иметь дело только с авторитетными поставщиками. В 1910 году Александр Чичкин открывает в Москве собственный молочный завод, ставший одним из крупнейших и передовых молочных предприятий Европы. В сутки на нем перерабатывалось до 150 тонн молока. К 1914 году предприятия Чичкина включали в себя творожно-сметанный завод, маслозаготовительные станции в Сибири и почти сотню магазинов по всей стране.

    Фирма «А. В. Чичкин» была гарантом качества, а безупречный стиль работы персонала, облаченного в белоснежную униформу, был эталоном сервиса. Кстати, подготовке кадров Чичкин уделял огромное внимание, разработав собственную методу «воспитания деловитости» в сотрудниках. В эффективности этой педагогической системы трудно усомниться. Не случайно в 1930-е годы бывший миллионер Чичкин был возвращен из ссылки, став консультантом наркома пищевой промышленности Микояна. Говорят, что на исходе XX века некий японский бизнесмен упорно разыскивал наследников Чичкина, желая выписать им чек на 2 миллиона долларов. По свидетельству прессы, японец утверждал, что опыт расторопного ярославского молочника, применявшийся на японской фирме, стоил гораздо дороже.

  • «Сейчас вылетит птичка!» Фотосалоны и фотографы старого Ярославля

    Изящная женская головка, нарочито серьезный вид, старательным почерком надпись: «На добрую память»… Кто из нас с любопытством не всматривался в эти наивные, пожелтевшие фото из семейных альбомов? Строгий взгляд нашей юной прабабушки устремлен в манящую неизвестность – туда, где в загадочной коробке под черной мантией вот-вот начнется волшебство. Сто лет назад фотография была не менее популярна, чем сегодня, но еще казалась чудом, подарившим человечеству вожделенный шанс – остановить прекрасные мгновенья.

    «Живописец без кисти и красок»
    С искусством фотографии Россия познакомилась еще во времена Николая I, когда по поручению Академии наук в Европе была закуплена аппаратура для изготовления фотоснимков. Коммерческое использование новинки не заставило себя ждать. Уже в 1840 году находчивый гравер и изобретатель Алексей Греков открыл в Петербурге «художественный кабинет» для портретной фотосъемки. Усовершенствовав европейский метод, Греков сделал фотографию относительно недорогой и удобной, а его брошюра под названием «Живописец без кисти и без красок» стала настоящей Библией для российских фотографов.

    Всего через 11 лет первый фотосалон появился и в провинциальном Ярославле. «На краткое время» в наш городок приехал столичный мэтр – Иван Александровский, известнейший фотограф-портретист, «совершенствовавший свое мастерство в Германии, Франции и Лондоне». Сняв в аренду дом Коренева против церкви Святого Духа, питерский фотограф устроил здесь «теплую стеклянную галерею» для фотосессий.

    Любопытно, что здание, ставшее колыбелью ярославского фотоискусства, живет до сих пор. На месте церкви сегодня возвышается здание УВД Ярославской области, Духовская улица давно превратилась в Республиканскую, но скромный дом Коренева так и стоит на ней, притаившись в тени величественных соседей. Впрочем, даже во времена Александровского этот адрес едва ли был известен широкому кругу наших земляков, не оценивших свалившегося на них счастья. Фотография, как все новинки, поначалу воспринималась провинциалами без энтузиазма. Поговаривали, что атмосфера фотоателье, насыщенная химическими испарениями, смертельно опасна, а на снимках могут проявлятся не только люди, но и привидения. Нелицеприятными были и высказывания живописцев, видевших в модной технической новинке убийцу подлинного искусства.

    15 минут вечности
    Тем не менее тщеславное стремление «запечатлеть себя в вечности» постепенно одерживало верх над суевериями. Фотографические «карточки» и семейные альбомы становились все более популярными, а главное – доступными. Александровский, как и большинство его современников, использовал трудоемкий метод дагерротипа, не предполагавший повторной печати изображения. При желании черно-белый оттиск «расцвечивался» вручную. Однако к концу XIX столетия в фотоискусстве появляются новые технологии, позволявшие тиражировать черно-белые и даже цветные фотографии высокой четкости.

    Впрочем, четкость эта давалась нелегкой ценой: в течение 15-20 минут модель должна была оставаться максимально неподвижной. Не удивительно, что нередко на оцепеневшем лице портретируемого читались утомление и сосредоточенность, а взгляд казался отсутствующим. Еще в середине XIX века нашим знакомым Алексеем Грековым был изобретен особый «держатель головы», позволявший клиенту пережить мучительный процесс позирования. Однако лица непоседливых малышей неизменно получались на фотографиях «смазанными». Любящие матери нередко прятались за ширмой или спинкой фотографического кресла, придерживая ребенка за полы платья. Изобретательные фотографы шли на хитрость, сочиняя небылицы о «птичке»… И все же большинство ярославцев удостаивались чести попасть на семейное фото лишь в школьном возрасте: гимназическая парта приучала к усидчивости, и риск испорить дорогостоящий снимок становился куда меньше.

    На рубеже XIX–XX столетий увлечение «светописью» приобрело характер эпидемии. Фотографиями украшали интерьеры и этажерки, их дарили возлюбленным и посылали родственникам. Наибольшим спросом пользовались «кабинетные» фото открыточного размера, правда, несколько непривычного для нас – 11 на 17 см. Для людей деловых фотоателье предлагало «визитный» формат, а для модных барышень – «будуарный». Искусная ретушь исправляла недостатки натуры, а паспарту с витиеватым вензелем фотографа и медалями всероссийских выставок добавляла «карточке» солидности. Кстати, на обороте фотографии, помимо адреса фотоателье и перечисления наград его владельца, можно было встретить короткое извещение: «негативы хранятся». В каждом уважающем себя салоне существовал архив, к которому прибегали в случае повторной печати снимка.

    Адреса забытые и актуальные
    Начиная с 1860-х годов, в Ярославской губернии открылось почти 70 фотосалонов. Как правило, их открывали мещане, среди которых встречались и представительницы прекрасного пола. Как и во многих технических профессиях, первая скрипка в фотоискусстве поначалу принадлежала иностранным специалистам. Одним из пионеров ярославской фотографии стал прусский подданный Альберт Август Герман, в 1867 году открывший собственную галерею на Лесной площади (ныне район кинотеатра «Родина»). В 1890-е годы огромную популярность у ярославцев завоевало фотоателье Альфреда фон Свейковского, расположившееся в престижном квартале на Власьевской улице (ныне ул. Свободы). Фотография приносила Свейковскому около 6 тысяч рублей в год, в то время как годовой оклад губернатора составлял 10 тысяч.

    Впрочем, фортуна оказалась переменчива к прусскому фотографу. Намек на «немецкое качество» служил отличной рекламой, однако к началу Первой мировой войны симпатии общества изменились. Масла в огонь добавили русофобские высказывания самого Свейковского, а также его неловкие попытки в одночасье стать поляком. В 1916 году по подозрению в шпионаже фотограф был отправлен в ссылку в Актюбинск, а знаменитое фотоателье на Власьевской закрылось навсегда.

    Иная судьба ожидала Григория Петражицкого, открывшего фотосалон в собственном доме, близ Городского театра. Чудо-особняк с затейливым эркером на углу невольно привлекал внимание и манил богатых клиентов, а сам Григорий Андреевич занимал солидное положение в ярославском обществе и был гласным Городской думы. Отойдя от дел, Петражицкий передал эстафету ученику – недавнему крестьянину Макарию Боброву. Талантливому преемнику мэтра не раз доверяли престижные заказы на групповые фото, а в мае 1913 года Бобров стал одним из 12 «папарацци», официально допущенных «для фотографирования приезда Николая II». Сделав фотографию семейной профессией, он сумел передать свой опыт сыну и внучке. Что же касается дома Петражицких, то после революции он был поделен на коммунальные квартиры, где семье Григория Андреевича досталось лишь 4 комнаты. Удивительно, однако, что фотосалон в особняке Петражицкого существует и ныне, заставляя поверить в незыблемость ярославских традиций.

    Город в объективе
    В 1894 году популярное увлечение «светописью» привело к созданию Ярославского фотографического общества, объединившего профессионалов и любителей. Единственным условием для вступления в Общество, помимо уплаты членских взносов, было наличие собственных фоторабот. В целях усовершенствования и распространения фотографии члены общества устраивали выставки и публичные чтения «с туманными картинами». Профессиональные фотографы делились опытом с дилетантами, выступали с лекциями и докладами. При этом устав Общества уважал коммерческую тайну и специально оговаривал, что всеми техническими секретами делиться с коллегами не обязательно.

    Помимо человеческой натуры, фотографов неизменно привлекали красоты древнего Ярославля. В отличие от портретных снимков по заказу, пейзажная фотография была зовом души, стремлением запечатлеть для истории милые сердцу улочки, меняющиеся под натиском промышленного века. Именно этот порыв, вероятно, побудил Владимира Лопатина – богатого наследника купеческого рода, создать 12 уникальных альбомов с видами ярославских храмов. Не меньше симпатий вызывает и энтузиазм Ивана Барщевского, колесившего с самодельной фотокамерой по градам и весям Руси, и находчивость Александры Никаноровой, забиравшейся в поисках удачного ракурса на самые высокие колокольни и крыши Ярославля.

    Однако несправедливо было бы делить «мастеров светописи» на прагматичных содержателей салонов и художников-бессребреников. Многим фотографам дореволюционного Ярославля с успехом удавалось сочетать бизнес и творчество, портретное и пейзажное фото. Постановочные кадры нередко требовали поистине режиссерского таланта, а видовые снимки приносили неплохой доход, превращаясь в «открытые письма», разлетавшиеся из Ярославля по всему свету. Фотография была коммерцией и искусством, страстью и таинством… Прогресс становился на службу извечной человеческой тяге к бессмертию, и, словно алхимики средневековья, фотографы-первопроходцы ежечасно сражались с вечностью, сохраняя в объективе времени лики и мгновения ярославской истории.

  • Лучшие люди Земли

    Судьбы детей, оказавшихся во время войны в блокадном Ленинграде, будто бы срисованы под копирку: голод, смерть родных, страх, поезд на «большую землю» и детский дом в чужом, незнакомом городе.
    Галине Афанасьевне Титовой повезло больше, чем многим ее сверстникам: Ярославская область оказалась для нее не просто местом эвакуации, а второй родиной. До сих пор она бережет фотографии людей, которые стали для нее новой семьей, и рассказывает о них с большой теплотой и нежностью.

    Галина Афанасьевна, помните момент, когда вы приехали в Ярославскую область?
    Из Ленинграда меня и двух моих братьев, Сережу и Толю, увезли в 1942 году. Я тогда была третьеклассницей. Наш эшелон выехал 4 апреля, а уже 16-го мы приехали в Петровск. С поезда нас снимали 9-10-классники, которых через некоторое время призвали на фронт. Сначала нас поселили в здании школы, там вместо парт по периметру стояли нары. Там мы и пробыли первые несколько недель, и все это время нас лечили от голода и вшей, петровчане нас подкармливали, приносили капусту и морковь. Мы были очень слабые, конечно.
    Ленинградских детишек было много, их распределяли по 8 детдомам, которые тогда были в Петровском районе. Нашу группу – 100 человек – привезли в деревню Долгополово Петровского района.

    Какое впечатление произвело на вас новое место?
    Красивейшая деревня! На 1 Мая нас выстроили в линейку, и мы прочли стихи. Как сейчас, помню:
    Приехали из города родного Ильича,
    Нас охраняет Родина от зверства палача.
    Мы пережили страшное, и пусть запомнит враг:
    Получит он сторицею за наш за Ленинград.
    Когда страна в опасности – есть сталинский приказ:
    Все силы, все для Родины от взрослых и от нас.

    Это было наше первое выступление на ярославской земле. Мы стояли такие худенькие, а нас слушали гости и представители райкома партии.
    Для нас освободили дома, в которых раньше были конторы, и поселили туда. Мужчин в Долгополово не было: все ушли на фронт.
    У многих женщин на руках уже были похоронки. И все равно они встретили нас очень радушно. Старики, которые остались в деревне, сделали нам миски, деревянные ложки, топчаны и набили матрасы сеном и соломой. Даже бочку сколотили, чтобы мы могли воду возить. Еще нам выделили лошадь и землю – мы на ней работали, когда были свободны от трудов в колхозе.

    А как помогали колхозу?
    Пололи картошку, шевелили сено. В войну в Петровском районе все поля были засеяны картофелем, льном и другими культурами. В каждой деревне были и луга для покоса. Мне, как городской девочке, никогда не видевшей деревни, все это было очень интересно.

    Распорядок дня был тяжелым?
    Летом нас поднимали в 5:00, и до 9 утра мы пололи картошку. Дальше была пионерская линейка, завтрак и распределение дальнейшей работы. Мы собирали лекарственные травы, куриный помет, держали коров, поросят, убирали территорию, помогали шить кастелянше…
    В 15:00 был обед, но перед этим у каждого принимали его часть работы. После обеда час отдыхали и снова трудились. Летом нас отправляли за ягодами, и их нужно было набрать определенное количество. Норма была такой большой, что даже просто поесть ягод было невозможно. А если не выполнишь норму, воспитательница на следующий день могла оставить без обеда, представляете?!

    Еды в детдоме хватало?
    Конечно, тогда все были голодными, и все зависело от честности сотрудников детдомов. До детей вся еда и не доходила. Но в годы войны государство поддерживало детдома, и эта поддержка была мощной. Даже когда моя мама умирала, она говорила, чтобы детей никому из родственников не отдавали, потому что государство их спасет. Конечно, ярославская земля стала для нас местом спасения! И хотя в детдоме мы не видели доброты и ласки, но ощущали ее от колхозниц. Это замечательные люди, у них была потрясающая сноровка к труду. Они вставали в 3 часа ночи, выгоняли скотину и топили печки. Потом бригадир бил в рельс, и они уходили на работу. Домой возвращались, чтобы только подоить корову, а потом снова уходили работать.

    Среди этих женщин была тетя Зоя Кирикова, которая стала мне второй матерью. Она научила меня работать, доить корову и козу, топить печь. У нее было двое своих маленьких детей, но она приютила еще и нас троих.

    О своих родителях часто вспоминали?
    Конечно! Моя мама, Анастасия Семеновна, была учительницей 101-й ленинградской школы. Когда у нас в детдоме был конкурс на сочинение стихов, я написала стихотворение про нее:

    Не забыть мне ласковых улыбок и ясных глаз,
    Потому что нет роднее друга, чем родная мама
    для каждого из нас.
    Даже думать никогда не приходилось,
    что придется нам расстаться с ней,
    А теперь мы часто вспоминаем тихие шаги
    у коечки своей.
    Часто вспоминаем темный вечер,
    полумертвую родную мать,
    И ее слова в последнюю минуту – те, которые
    она едва успела нам сказать.
    Перед смертью она нам говорила то,
    что много умирает матерей,
    Вспоминала о летчике Чкалове и о великом
    вожде Ильиче.
    А потом ее глаза опять закрылись,
    и она уж не могла дышать,
    Больше она их не открывала
    и не могла нам ничего сказать.

    Я тогда прочитала этот стих, а потом услышала, как пионервожатая говорит директору детдома: «Вот Галя Дернова (это моя девичья фамилия) фантазерка! Неужели когда мать умирала от голода, она могла вспоминать о Чкалове и о Ленине?!». Но я это не выдумала. Незадолго до смерти мама мне сказала: «Галя, я умру, но только бы папа остался жив. Он вас никогда не бросит». И сказала мне адрес на Севере, где он работал на засекреченном объекте. Я заплакала, а мама говорит: «Галь, даже великие люди умирают: Ленин, Чкалов – не только мы, простые». И в память об этом я и сочинила свой стих.

    А с папой получилось встретиться только после войны?
    Да, я писала ему, но мне приходили только ответы о том, что он пропал без вести. Потом выяснилось, что наш папа, Афанасий Анатольевич, тоже разыскивал нас и тоже получал аналогичные ответы. И только в 1945 году, перед самым концом войны, в детский дом пришла телеграмма: «Целую крепко, деточки. Папочка Дернов».
    А встретились мы только в 1947 году. Он не мог приехать к нам раньше. Я к тому времени окончила в детдоме 7 классов, но случилась беда – заболела туберкулезом. Могла бы и не выжить, но меня спасла тетя Зоя.

    Как это случилось?
    Сначала папа достал путевку в Крым и увез меня туда лечиться. Там меня обследовали и сказали, что нужно делать сложную операцию, иначе мне не выжить. На ее проведение было необходимо согласие отца, а папа к тому времени уехал: его снова вызвали на объект.
    Я решилась на операцию без его согласия, но за день до нее мне стало плохо. Я упала в обморок, и врачи решили отложить операцию. А тем временем тетя Зоя узнала, что от туберкулеза помогает барсучье сало, договорилась с охотниками, и достала мне это лекарство. Я стала его принимать, мне стало лучше. А потом я и вовсе так поправилась, что меня сняли с учета.

    Папа так и остался жить на севере?
    Да, он потом работал в геолого-разведывательном управлении и братьев забрал к себе. Он мне всегда говорил: молодость дана не для жизни, молодость – это копилка. Что в нее положишь, то и возьмешь. Положишь труд, знание, искусство – они принесут тебе хорошие плоды. Положишь легкомыслие, ветреность, жажду наслаждений – не жди ничего хорошего. Вырастет скука, разочарование и всякая прочая дрянь.

    Почему вы остались здесь, не поехали с братьями?
    Я перенесла туберкулез, и на север мне было нельзя. Вот и осталась жить у тети Зои. Поступила в пединститут, окончила его с отличием. Тогда же познакомилась со своим будущим мужем, Александром Алексеевичем. После свадьбы поехали в Любим: я – в школу, учителем русского языка и литературы, а супруг – работать в райком партии. В Любиме прожили 12 лет, в доме с печкой, и там мне очень пригодились те умения, которым меня научила тетя Зоя. Папа воспитывал меня письмами и приезжал в гости. Братья тоже не забывали. Сейчас старший брат Сережа живет на Дальнем Востоке, а Толеньки и папы уже нет с нами.

    Часто вспоминаете свое учительство в Любиме?
    Да, конечно. У меня были прекрасные ученики! До сих пор каждые 5 лет мы собираемся с ними в Любиме. Да и здесь они меня навещают или просто звонят и интересуются делами.

    В Ярославле вы как оказались?
    Мужа перевели работать в Рыбинск, а потом и в Ярославль. Сюда я приехала в 1971 году и работала в 53-й школе. Здесь судьба мне тоже послала хороших людей. Например, я дружила с артисткой Волковского театра Лидией Яковлевной Макаровой-Шишигиной, с театроведом Людмилой Борисовной Соколовой, с ветеранами войны Геннадием Петровичем Дудиным, Геннадием Иосифовичем Ивановым…
    У Геннадия Иосифовича мы тоже были в гостях, он рассказывал о своих подвигах…
    Приятно, что не забываете ветеранов.

    А вас, Галина Афанасьевна, не забывают?
    Что вы! У меня двое детей и уже трое внуков, ученики приходят в гости. На 65-летие Победы в мэрии собрали 65 ветеранов и трех блокадников. Меня тоже пригласили. Мы сели за столы по периметру. И, когда на чествовании объявили мое имя, вдруг открылись двери и в зал вошло больше 30 моих учеников из Любима и Ярославля. Многие из них уже стали пенсионерами. Это было что-то невероятное! Тогда мне надо было что-то сказать в ответном слове, и я сказала, что ветераны, которые спасли цивилизацию, – лучшие люди Земли. И еще добавила, что Бог послал мне лучших учеников. Мне все так и говорят: «Галина Афанасьевна, вы – счастливый человек, потому что жили в окружении хороших людей».

  • День выборов: как ярославцы голосовали в 1913 году

    «Ни что не ново под луною. Что есть, то было, будет ввек», – писал когда-то историк Карамзин. Так и выборы, взволновавшие весь Ярославль и губернию, оказались, конечно, далеко не первыми за 1000-летнюю историю города. К примеру, 100 лет назад, в достопамятном 1913 году, ярославцы точно так же ломали копья в политической борьбе, отдавая свои голоса за кандидатов в местную Думу. Что поменялось с тех пор, а что, как и прежде, неизменно, попробуем разобраться вместе.

    «Отцы города»
    Оговоримся сразу – речь пойдет о выборах в ярославскую Городскую думу. Аналогом «Областной» Думы в то время выступало Губернское земское собрание, формировавшееся преимущественно из числа дворян по достаточно предсказуемой схеме. При этом губернские земские собрания заседали, как правило, всего 5-10 дней в году и попросту не успевали оказывать реальное влияние на ситуацию в уездах. Жизнь городских органов самоуправления была куда насыщенней. Именно здесь шла борьба между фракциями и разгоралась острая полемика, о которой регулярно живописала местная пресса.

    В эпоху Великих Реформ Алекасандра II городам было даровано право самостоятельно решать проблемы местного благоустройства, здравоохранения, развития промышленности и торговли. О «большой» политике на региональном уровне в то время и не помышляли. С 1870 года в Ярославле, как и в большинстве городов Российской Империи, делами ведали Городская дума (представительный орган) и Городская управа (орган распорядительный). Однако все должности в Городской управе, как и вакансия городского головы (говоря современным языком, мэра города), замещались по выбору Городской думы. Таким образом, именно гласные (то бишь депутаты) Думы становились теми «отцами города», от которых зависела судьба Ярославля на ближайшие 4 года.

    Не удивительно, что место в Городской думе считалось не только престижным, но и выгодным. Более половины мест в ярославской Городской думе традиционно занимали представители купеческой элиты. Кстати, эта тенденция, характерная для нашего города, отнюдь не являлась общероссийской: в других регионах большинство в думе нередко принадлежало аристократам и чиновникам. Ни для кого не являлось секретом, что для ярославских купцов должность гласного Думы была средством лоббирования собственных коммерческих интересов. Впрочем, иные негоцианты, напротив, воспринимали ее как почетную, но обременительную обязанность, отнимавшую много сил, времени, а иногда и личных средств. Находились и те, кто воспринимал работу в Думе, как «служение» родному городу. Однако, такие бескорыстные энтузиасты, как и всегда, оставались в меньшинстве.

    В эпоху Великих
    Реформ Александра II городам было даровано право самостоятельно решать проблемы местного благоустройства, здравоохранения, развития промышленности и торговли. С 1870 года в Ярославле, как и в большинстве городов Российской Империи, делами ведали Городская дума (представительный орган) и Городская управа (орган распорядительный). Однако все должности в Городской управе, как и вакансия городского головы (говоря современным языком, мэра города), замещались по выбору Городской думы. Таким образом, именно гласные (то бишь депутаты) Думы становились теми «отцами города», от которых зависела судьба Ярославля на ближайшие 4 года.

    Фракции и программы
    В 1913 году выборы в ярославскую Думу проходили в январе, но подготовка к ним началась еще осенью. Определенной процедуры регистрации кандидатов в то время, как ни странно, не существовало. Лица, желающие баллотироваться в Думу, могли выдвигаться группой избирателей или по собственной инициативе. Новшеством предвыборной кампании 1913 года стали публичные собрания, где ярославцы могли обсудить проблемы городского управления, дать наставления будущим гласным и определить примерный список кандидатов. Накануне выборов было проведено 7 подобных встреч, информация о них публиковалась во всех газетах, однако реакция избирателей была вялой. Число участников собраний не превышало 100 человек, и в основном это были сами кандидаты, до хрипоты спорившие со своими потенциальными конкурентами.

    Поводов для споров было немало. К тому времени в ярославской Думе оформилось 2 фракции – прогрессисткая и торгово-промышленная. Каждая из них возлагала серьезные надежды на выборы 1913 года, намереваясь усилить свои позиции. Главным камнем преткновения в борьбе двух группировок был вопрос о налогообложении недвижимого имущества. «Прогрессисты» указывали на то, что оценочная стоимость большинства фабрик и заводов была занижена, а значит, и налоги в городскую казну с них поступали небольшие. Владельцы жилых и доходных домов, напротив, облагались непомерно высоким налогом. Отстаивая интересы города, прогрессивная фракция выступала за пересмотр системы налогообложения, а в решении насущных городских проблем предлагала опираться на правительственные займы. Все это вызывало резкую критику со стороны торгово-промышленной группировки, всеми силами стремившейся сохранить «статус-кво». Впрочем, деление на 2 лагеря было весьма условным: некоторые кандидаты, не вдаваясь в тонкости предвыборных программ, выдвигались от обеих фракций одновременно.

    Удел избранных
    Избирательная кампания, 2 месяца питавшая местную прессу подробными стенограммами предвыборных баталий, достигла кульминации 10 февраля 1913 года. Именно в этот день состоялось решающее голосование. Однако, как ни парадоксально, большинство ярославцев наблюдали за этим знаменательным событием издалека, а то и вовсе не имели о выборах ни малейшего представления. Дело здесь не только в пассивности электората. Явка избирателей на выборах 1913 года была самой высокой за всю историю дореволюционного Ярославля – 33%.

    Вот только избрательным правом 100 лет назад обладал смехотворно малый по нынешним меркам круг ярославцев. Помимо возрастного ценза (25 лет), участие в выборах определялось цензом имущественным. Избирательное право предоставлялось лишь тем обывателям, кто владел в городе недвижимостью, оценивавшейся не ниже 1500 рублей (напомним, что годовой доход рабочего в среднем составлял 200 рублей). Наряду с зажиточными горожанами, голосовать могли и «юридические лица» – акционерные общества, торговые дома и товарищества. А вот женщины, содержатели винных лавок и священнослужители к выборам не допускались вовсе.

    Любой избиратель (а это, как видим, были люди небедные и «неслучайные») мог баллотироваться на выборах в Думу. Единственное ограничение касалось вероисповедания кандидатов – число христиан не должно было превышать 1/3 гласных. Таким образом, Городская дума формировалась ярославской элитой из числа своих же представителей, а сами выборы носили почти кулуарный характер.

    Политтехнологии прошлого
    Процедура голосования той поры показалась бы современному избирателю чрезвычайно сложной. Выборы проходили в несколько серий, в каждой из которых предлагалось по 20 кандидатур. В зале устанавливалось 20 ящиков, разделенных на 2 половины: в правую опускались белые шары – «за», в левую – черные – «против». Следующая серия определяла судьбу новой двадцатки кандидатов. Весь процесс голосования занимал 12-13 часов и сам по себе был достаточно утомительным. Любопытно, что ярославцы, следуя собственным симпатиям и амбициям, имели склонность «прокатывать» кандидатов, частенько голосуя против всех. Однако день постепенно клонился к вечеру, а число избранных гласных оставалось ничтожно малым. Тут-то и происходил перелом: уставший электорат, не желая собираться еще раз, принимался голосовать за всех без разбора. Эта порочная практика нередко приводила к тому, что фавориты предвыборной кампании проваливались, а в Думу проходили новые люди. Впрочем, и в прошлом были свои политтехнологии. Изучив вздорный характер земляков, иные претенденты занимали выжидательную позицию и заявляли свою кандидатуру лишь в последние часы работы комиссии.

    Выборы проходили в несколько серий, в каждой из которых предлагалось по 20 кандидатур.
    В зале устанавливалось 20 ящиков, разделенных на 2 половины: в правую опускались белые шары – «за», в левую – черные – «против». Следующая серия определяла судьбу новой двадцатки кандидатов. Весь процесс голосования занимал 12-13 часов и сам по себе был достаточно утомительным.

    Победили консерваторы
    И все же, несмотря на солидный опыт избирательных кампаний, на выборах 1913 года ярославцы все-таки столкнулись с неожиданной проблемой. Дело в том, что население Ярославля к этому времени превысило 100 тысяч человек, а значит и состав Городской думы по закону автоматически увеличивался с 60 до 77 членов. Однако по итогам голосования 10 февраля было избрано лишь 70 кандидатов. Досадное недоразумение пришлось исправлять во втором туре – 2 марта. В итоге торгово-промышленная фракция одержала на выборах убедительную победу, получив в новой Думе на 14 мест больше, чем «прогрессисты». Большинство гласных (60% от общего состава) по традиции было избрано из числа именитых купцов. 16 мест получили представители городской интеллигенции и еще 9 гласных оказалось «торгующими крестьянами». Остальные – мещане, чиновники и один провизор оказались в ярославской Думе редким исключением, лишь подтверждающим общее правило.

    Впереди у новоиспеченных гласных стояла нелегкая задача – выборы городского головы и членов Городской управы. Впрочем, и здесь сюрпризов было немного. На должность «мэра» Ярославля был повторно избран юрист Петр Щапов (к слову сказать, принципиально не поддерживавший ни одну из думских фракций).

    Городской думе созыва 1913 года суждено было стать последней в истории дореволюционного Ярославля. Однако 100 лет назад сложившийся порядок вещей еще казался незыблемым. Приступая к служению городу, гласные ярославской Думы давали присягу добросовестно выполнять свои обязанности. И, кстати, работали без вознаграждения.

     текст: Mария Aлександрова

  • Снайпер, связист, авиатор

    Старый двухэтажный дом, в котором живет ветеран войны Георгий Кочешков, видно издалека: он обнесен невысоким заборчиком. и на этом маленьком клочке земли Георгий Алексеевич и сегодня сажает цветы, ягодные кусты и деревья. Из окон квартиры, где вот уже 52 года он живет вместе со своей женой, видны ветки с яблоками. И, пока наш собеседник ставит кофе, мы расспрашиваем его о войне, послевоенной жизни и семейном счастье.

    -Я родился в Гаврилов-Яме в 1925 году, – рассказывает
    Георгий Алексеевич. – В ряды советской армии был призван в 1943-м, попал в Ивановскую область, в запасной стрелковый полк города Шуя. Там освоил снайперскую винтовку. В марте того же года меня направили в школу младших командиров-автоматчиков города Орехово-Зуево. А оттуда через 9 месяцев попал на фронт в звании младшего сержанта. При переформировании части меня отправили в отдельную роту связи при 148-й истребительной авиадивизии. Там я освоил специальность радиотелеграфиста и вскоре был назначен начальником радиостанции.

    В чем заключалась ваша работа?
    Во время воздушных боев экипаж нашей радиоточки обеспечивал связь между командирами и летчиками истребителей.

    Был эпизод, который навсегда остался в памяти?
    Воспоминаний много: я ведь со своей дивизией прошел Белоруссию, Польшу и Германию. Но особенно запомнился один случай. Это было в Польше осенью 1944 года. Наша воинская часть дислоцировалась в Быдгоще. Истребительный полк выполнял задачу прикрытия самолетов дальней авиации при штурме Кенигсберга.

    В одном из боев наш тяжело раненный летчик возвращался на свой аэродром, но полоса была занята – с нее взлетали другие самолеты. И тогда он, возможно, чувствуя, что не сможет благополучно провести посадку, развернул машину в сторону от аэродрома. Пройдя над лесом и слегка побрив макушки деревьев, он посадил истребитель «пузом» на ровную землю в полутора километрах от аэродрома. Когда мы с сослуживцами прибежали к месту приземления, увидели лежащий на левом крыле истребитель. Кабина была пустая, приборная панель вся в крови. Летчика уже увезла машина медпомощи. Он, погибая, собрал свои последние силы и сохранил свою боевую машину.

    Где вы встретили день окончания войны?
    Под Берлином. Но для нас День победы тогда наступил не 9, а 8 мая. Мы еще до официального объявления знали, что война закончилась, поэтому позволили себе пострелять в небо на радостях, отпраздновать победу.

    После войны многих солдат 1924 года рождения и моложе оставляли на срочную службу. Вы не исключение?
    Да, до ноября 1950 года я проходил службу в Польше, в Ломжинском отдельном полку связи 4-й воздушной армии. Меня там даже наградили личной фотографией под развернутым боевым знаменем полка и нагрудными знаками «Отличный связист» и «Отличник авиации».

    После демобилизации вернулись в родной город?
    Да, но не сразу вернулся к гражданской жизни. В ноябре 1950 года я приехал из Польши в свой родной Гаврилов-Ям, а уже в январе 1951-го поступил на сверхсрочную службу в авиачасть, на аэродром в Туношне. Работал начальником дальней проводной радиостанции, жил на съемной квартире в километре от аэродрома. Получил звание младшего лейтенанта, некоторое время учился в Вильнюсском центре подготовки офицеров. А потом вернулся в Ярославль и служил начальником радиоприемного центра авиакорпуса Ярославля. В июле 1960 года демобилизовался.

    Ваша гражданская специальность тоже была связана с радиосвязью?
    Нет, с железной дорогой. Я был слесарем по ремонту электровоза. Потом стал работать инженером депо. Параллельно учился на вечернем в железнодорожном техникуме. В 1963 году окончил его и следующие 17 лет, до самого ухода на пенсию, был машинистом электровоза. Ездил по маршрутам до Александрова и Данилова. А уже на пенсии устроился в ярославское грузовое автотранспортное предприятие № 1, возглавлял там Совет ветеранов.

    Чем занимались на общественной работе?
    Например, составлял альбом «Памятники и обелиски воинам Фрунзенского района Ярославля, погибшим в Великую Отечественную войну». В него вошли фотографии памятников и информация о наших героях – Наумове, Кривове и других. Я ходил по району, собирал сведения, составлял паспорта памятников, а оформлением материалов занималась уже моя внучка. За эту работу меня потом наградили юбилейным знаком «За подготовку к 1000-летию Ярославля».

    А со своей супругой Глафирой Анатольевной вы где познакомились?
    Это было в 1952 году. Она тогда окончила рыбинское педучилище и работала воспитателем. Приехала с ребятами на экскурсию на аэродром, где я работал. Там и познакомились, и вот – все эти годы живем вместе. У нас двое детей: сын Владимир сейчас полковник в отставке, а дочка Татьяна – заведующая патологическим отделением родильного дома. Внучки тоже уже взрослые. Есть и две правнучки: одна пойдет в школу, а другой пока что два годика. Такие звезды растут! Они очень нас радуют!

    За годы службы привыкли к переездам?
    Глафира Анатольевна: Да уж, где только не жили. Иногда просыпаешься и думаешь: «Господи, мне бы хоть 5 метров жилья, но своих». Эту квартиру мы получили в 1961 году, но она была в таком состоянии…

    Георгий Алексеевич: В 1961 году здесь не было ни воды, ни канализации. Но нам было важно иметь свое жилье, и со временем мы эту квартиру облагородили. Сделали очень большой ремонт, чтобы довести ее до нынешнего приличного вида. По сравнению с нашими прежними съемными квартирами применительно к этой можно сказать, что мы с вами сидим в хоромах. Еще у нас очень хорошая дача под Гаврилов-Ямом – сами строили. Сейчас, правда, у нас уже нет сил там работать, так что отдали все дочке. Но иногда приезжаем туда: там рядом лес, грибы, ягоды…

    Как бывший активный общественник, за политическими новостями сейчас следите?
    Да, конечно, постоянно смотрим новости и города, и страны. Переживали за Урлашова. Думаю, из Москвы его уже не выдадут обратно. Следили и за делом Навального. То есть мы в курсе всех событий.

    Георгий Алексеевич, вы с супругой больше 60 лет вместе. За что вы больше всего ее цените?
    За ее характер!

    А какой у нее характер?
    Воспитательный. (Смеется.)

    А вы, Глафира Анатольевна, за что цените мужа?
    Тоже за характер. Он спокойный, но иногда так завернет, что не свернешь. Мы разные, поэтому, наверное, и вместе столько лет. Хотя всякое бывало – это жизнь.

    текст: Евгений Мохов / фото: Дмитрий Савин

  • «Когда б не зной да пыль, не комары да мухи…» Лето в старом Ярославле

    Лето – самое подходящее время для дальних странствий и беззаботного отдыха на лоне природы. Но что же делать тем, кто в эти жаркие месяцы вынужден томиться в городе? В первую очередь, не отчаиваться! Сто лет назад многие ярославцы ежегодно оказывались в сходной ситуации. И, как выясняется, не испытывали недостатка в светских развлечениях.

    В плену мегаполиса
    Представить всю прелесть ярославского лета 1900-го или, скажем, 1913-го года сегодня довольно сложно. Судя по отчетам метеорологов, ровно 100 лет назад на долю ярославцев выпала столь же поздняя весна, а настоящая летняя жара опустилась на город лишь в конце июля. Однако даже будучи избавленными от утомительного зноя, горожане испытывали массу привычных, но досадных летних неудобств. Стоило ярославцам открыть окна, как в комнаты врывался многоголосый шум улиц, пыль и грохот мостовых, а также десятки разнообразных запахов, повествующих о будничных заботах квартала. Господство гужевого транспорта, отсутствие канализационной сети, мусорные ящики и ямы, имевшиеся в каждом дворе, – все это способствовало созданию в городе особого «летнего» аромата.

    Не удивительно, что иные ярославцы, стремясь избежать подобных проблем, уже в мае переезжали на дачу. Удовольствие это обходилось недешево. Менее обеспеченные семьи, не мудрствуя лукаво, отправлялись навестить деревенских родственников или пытались «напроситься» на дачу к знакомым. Однако трудовых отпусков в царской России не существовало. Поэтому для большинства работающих горожан дачные каникулы были непозволительной роскошью. И чиновники, и торговцы, и мастеровые вынуждены были довольствоваться лишь небольшими загородными прогулками. Правда, по словам дореволюционного путеводителя, окрестности Ярославля не представляли «особенных красот природы, которые притягивали бы к себе горожанина отдохнуть после трудового дня». И все же наших прадедов это нисколько не смущало: в выходные и церковные праздники ярославцы не отказывали себе в вольном воздухе и «с кульками и самоварами» отправлялись на пикник.

    Завтрак на траве
    Излюбленным местом гуляний служила Полушкина роща. В наши дни улица с таким названием по-прежнему существует на городской карте, однако едва ли напоминает о богаче Федоре Полушкине, подарившем ей свое имя. В историю Полушкин вошел как отчим Федора Волкова, но для ярославцев XVIII столетия он был, в первую очередь, талантливым и успешным предпринимателем. Благосостояние Полушкина составляли кожевенные и серно-купоросные заводы, один из которых располагался на берегу Волги, к северу от Ярославля. Сохранились сведения, что рабочие этого завода участвовали в первых постановках волковской труппы, и возможно, что ряд спектаклей проходил в располагавшейся по соседству сосновой роще.

    Роща, прозванная Полушкиной, на протяжении двух столетий оставалась для ярославцев самым любимым местом отдыха. В дни праздников здесь устраивались народные гулянья, а впоследствии и вошедшие в моду пикники. На рубеже XIX-ХX веков это владение оставалось частным и принадлежало г-ну Хлудову. В роще было устроено несколько скамеек и столиков, однако чаще всего горожане непринужденно располагались прямо на траве. Кто-то потягивал чай из самоварчика, кто-то ради праздничка позволял себе и более крепкие напитки… А вот в 1913 году Полушкина роща удостоилась визита самого императора Николая II. Именно здесь была устроена Показательная торгово-промышленная выставка Ярославской губернии, где царю преподнесли немало подарков.

    Полушкина роща была самым популярным, но далеко не единственным местом для семейного или дружеского пикника. Многие ярославцы избирали для отдыха заволжские просторы – Яковлевскую слободу, располагавшуюся всего в пяти верстах от городской черты.
    Иные любители непринужденных трапез и бесед отправлялись на Верхний остров. В начале XX столетия он был покрыт молодым лесом и кустарником, а майскими вечерами здесь чудно пели соловьи. Добирались сюда на лодках и, захватив нехитрую снедь, наслаждались волжским пейзажем. Среди завсегдатаев Верхнего острова встречались преимущественно рабочие и мастеровые. Cредний класс посещал «соловьиные концерты» нечасто, а «чистая публика» и вовсе остерегалась подобных гуляний.

    «Сельтерской» изволите?..
    Светская жизнь Ярославля в жаркие месяцы протекала в тени липовых аллей. Зеленые бульвары и набережные превращались в салоны и гостиные, где прогуливались и «сливки общества», и глазеющие на них обыватели. Променад по Волжской набережной становился неотъемлемой и самой приятной частью летнего вечера. Ярославский поэт Василий Кондратьев не без иронии описывал этот ритуал:

    Лишь воздух освежается, сменяя летний жар,
    То люди наряжаются, идут все на бульвар…
    Везде стоит полиция, и руки их по швам.
    Красотки бледнолицыя и тьма девиц и дам.

    Развлечений на бульваре было предостаточно. По выходным и праздникам на площадке против губернаторского дома звучал духовой оркестр, устраивались фейерверки. У Семеновского спуска (ныне Красный съезд) бойко работал киоск с мороженым, а вдоль всего бульвара располагались «бюветки» – павильончики для продажи прохладительных шипучих напитков. Здесь желающие за скромную плату могли выпить освежающей «сельтерской воды» (так в дореволюционной России именовали любую газированную воду). Инициатором создания подобных буфетов выступил предприимчивый аптекарь Август Шнейдер – владелец «Завода икусственных минеральных вод» на Казанской улице (ныне ул. Трефолева). На бульваре «сельтерская» оказалась очень кстати. По воспоминаниям князя С. Д. Урусова, в «бюветках» на набережной «работали очень красивые продавщицы, которые в высоких бокалах разбавляли содовой водой разноцветные сиропы – вишневый, малиновый, черносмородиновый, лимонный, апельсиновый и ананасный…»

    Ближе к ночи гулянье c Волжской набережной перемещалось на Казанский бульвар. Три раза в неделю – в воскресенье, вторник и четверг – здесь играл военный оркестр, а на летней эстраде при ресторане Бутлера выступали заезжие артисты, певицы и даже акробаты. Впрочем, несмотря на репутацию «весьма недурного ресторана», кафе-шантан Бутлера частенько попадал в колонки криминальной хроники. Дореволюционные путеводители, к примеру, не советовали порядочным семействам прогуливаться вечером в его окрестностях.

    Загар не в моде
    Безусловно, пляжа в современном понимании в дореволюционном Ярославле не существовало. Однако у подошвы Волжской набережной, помимо пристаней, располагались общественные купальни – деревянные сооружения с комнатами для переодевания. Полотняные или дощатые крыши купален защищали посетителей не только от нескромных взглядов, но и от загара, который в те времена был абсолютно недопустим для светского человека.

    И только бронзовокожая детвора из фабричных районов, пренебрегая условностями, с превеликим удовольствием плескалась, где хотела.
    Cпортивное плавание 100 лет назад только еще входило в моду. Как раз в 1913 году в Киеве была проведена первая Русская Олимпиада, в которой участвовали пловцы, вызывавшие горячий интерес публики. Ярославцы, выросшие на матушке-Волге, едва ли стремились к олимпийским рекордам и относились к плаванию, как к забаве, знакомой с детства. И все же в целях безопасности на территории города работало 3 спасательных станции: в Тверицах, на Стрелке и возле городской водокачки (в районе «Красного Маяка»). Как отмечалось в прессе, спасатальные станции – каждая «при матросе и спасательной лодке» – были снабжены всеми необходимыми снарядами и действовали до самого замерзания Волги.

    А вот у «Американского» моста через Которосль собирались уже не купальщики, а заядлые рыбаки. Мужики ловили рыбу неводом и тут же продавали желающим. При этом, по воспоминаниям ярославца Сергея Дмитриева, рыбалка напоминала своеобразную лотереею. Клиент платил «за тоню» – то есть за сам факт погружения невода. А уж сколько рыбы в него попадет и насколько крупной она будет, зависело от случая и удачи.

    Как провожают пароходы…
    Неизбежным спутником лета на Волге становились протяжные гудки пароходов, приветствовавшие древние берега от лица беззаботных столичных туристов. Нередко пароходные компании устраивали на Волге азартные гонки – почти как в знаменитом «Жестоком романсе». Сюжет «Бесприданницы» вполне мог разыграться и в дореволюционном Ярославле, ведь и здесь был свой «блестящий барин Паратов» – табачный фабрикант Иван Дунаев, вполне достойный пера Островского. Будучи завзятым и изобретательным кутилой, Дунаев частенько финансировал пароходные гонки, становившиеся главным событием летнего сезона в Ярославле. Дистанцию в 12 верст – от Норского до Арсенальной башни – пароход Дунаева с мощной паровой машиной покрывал одним из первых.

    Красавцы-пароходы и их пассажиры в белых чесучовых костюмах предоставляли зевакам на набережной неиссякаемую тему для беседы. Неслучайно фотографы так любили фиксировать торжественный момент прибытия круизного судна. Что же касается самих туристов, то они, как и сегодня, слегка сочувствовали местным жителям, наивно полагая, что летом в нашей провинции царит смертельная скука.

     текст: Mария Aлександрова