Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Май 2018

Апрель 2018

Март 2018

Февраль 2018

Рубрика: Архивное бюро

  •  «Все мысли уже не в Ярославле…» –

    так писал Сергей Ауслендер, самый петербургский писатель начала ХХ века, символист и мистик, волею судьбы оказавшийся тесно связанным с Ярославлем. В тайном сплетении прошлого и настоящего – мистицизм его жизни и творчества.

    Сергей Ауслендер – яркий представитель Серебряного века, но его имя мало что говорит современному читателю, а творчество практически не знакомо. Причина забвения не в отсутствии художественной ценности его наследия, а исключительно политическая, как это в России бывает. Сергей Ауслендер – достойный герой в серии публикаций «Ярославские петербуржцы», тем более что в наступающем 2026 году исполняется 140 лет со дня его рождения, также как и его самому близкому другу – поэту Николаю Гумилеву. Оба родились в 1886 году: Гумилев 15 апреля, Ауслендер –18 сентября. Николай Гумилев был расстрелян 26 августа 1921 года, Сергей Ауслендер – 11 декабря 1937 года.

    Сергей Ауслендер.

    Сергей Ауслендер родился не в Ярославле, но здесь родилась его мать Варвара Алексеевна Кузмина, и здесь родился его «любимый дядя Миша» – поэт Михаил Кузмин. В 1911-1912 годах Сергей Ауслендер жил в Ярославле, так как в Волковском театре играла его любимая жена – актриса Надежда Зборовская. Тогда же Ауслендер и познакомился с издателем Константином Федоровичем Некрасовым, который в 1913 году издал единственный роман писателя «Последний спутник».

    В Ярославле Сергей Ауслендер написал  новеллы – «Ставка князя Матвея» и «Туфелька Нелидовой». В изданном сборнике под первым значится: «Ярославль. Октябрь, 1911», под вторым – «Ярославль. Декабрь, 1911». Как писатель, Сергей Ауслендер был мистиком, и мистицизм его новелл – это тайное сплетение прошлого и настоящего, это декаданс, романтический пассеизм и утонченный эстетизм одновременно. 

    События в рассказе «Туфелька Нелидовой» происходят в мрачную Павловскую эпоху, в самом центре Петербурга. Героиня Мария Алексеевна, чтобы спасти своего жениха от императорского гнева, обращается к старому немцу Кюхнеру, магу, чародею, мистику.

    Здесь останавливался Сергей Ауслендер с женой

     Сергей Ауслендер еще при жизни считался самым петербургским писателем. Петербург был не просто его любимым городом. Петербург был предметом его вдохновения и обожания. «Этот город меня опьяняет. <…> Он учит быть легким, стройным, неуловимым, всегда готовым на самое фантастическое приключение или подвиг и, вместе с тем, свободным, замкнутым, никому не раскрывающим своих тайн. Вот чему учит этот магический, холодный и вольный Петербург», – говорит герой Сергея Ауслендера. А в предисловии к новеллам, объединенным в раздел «Петербургские апокрифы», Ауслендер писал: «Камни мостовых, стены старых домов, площади, дворцы и церкви много таят в себе загадочных, странных историй. Страшные преступления, прекрасные подвиги совершались здесь когда-то.

      Никто не знает, что было, как было.

     Когда в сумерках брожу я, отуманенный чарами вечернего города, по этим же улицам, мимо этих же дворцов, вдоль блестящих каналов – мне начинает казаться, что слышу далекие голоса, вижу давно забытые лица, воскресает в призрачном очаровании то, что когда-то жило здесь».

     В начале ХХ века  Сергей Ауслендер был очень популярен и как писатель, и как активный участник литературно-богемной жизни обеих столиц.  «Любимый дядя Миша» ввел своего племянника, студента историко-филологического факультета Императорского Петербургского университета, в круг столичной богемы: и на башню Вячеслава Иванова, и в редакции символистских журналов.

    Молодой новеллист и стилизатор Ауслендер упоминается в дневниках и письмах Андрея Белого, Валерия Брюсова, а шафером на его свадьбе был Николай Гумилев. Так, 20 марта 1910 года Ауслендер писал из Окуловки их общему другу Евгению Зноско-Боровскому, с которым их связывали литературные, дружеские и родственные отношения (Сергей Ауслендер был женат на сестре Евгения –  Надежде, актрисе): «Вчера приехал ко мне Гумилев. Сейчас сидим за одним столом и подгоняем друг друга, что нужно работать, но толку мало». В Окуловке в августе 1910 года и состоялось венчание Сергея Ауслендера и  Надежды Зноско-Боровской: Зборовская ее сценический псевдоним.

    Театральная площадь, ныне площадь Волкова.

     В 1911 году Надежду Зборовскую приглашают в труппу первого русского театра – Волковского в Ярославле, куда они с мужем, Сергеем Ауслендером, и отправились. Вероятно, Надежду Зборовскую пригласил Антоний Воротников, который в 1911 году получил антрепризу в открывающемся здании театра имени Федора Волкова в Ярославле. Для нового театра в Ярославле Воротников собирает сильную труппу, готовит серьезный репертуар.

    28 сентября 1911 года состоялась торжественное открытие нового здания театра, построенного по проекту архитектора Н.А. Спирина. Открыли театральный сезон в новом здании премьерой спектакля «Гроза». Надежда Зборовская 8 сентября 1911 года писала своему брату: «Труппа громоздкая, знакомлюсь довольно туго». Сообщает, какие спектакли идут: «Гроза», «Эрос и Психея» и другие. «Играю бессловесную монашку. Вообще, дел пока никаких». Воротников как антрепренер не рассчитал финансовые возможности: расходы на театр были много выше сборов, и он уехал из Ярославля. Труппа завершала сезон без антрепренёра – руководство взяло на себя созданное товарищество артистов. Да и у Надежды дела шли не очень: в письмах к брату она просит все время что-то привезти: корзину, самовар, который ей папа обещал, электрическую лампу, два бра. Сетует на то, что всю мебель придется покупать, что денег не хватает.

    У Сергея Ауслендера, в письмах которого ценные замечания о тех, с кем он общался, Ярославль также восторга не вызывал, поэтому он был рад, когда Надежду пригласили в Москву. 25 января 1912 года Ауслендер пишет Зноско-Боровскому: «Я рад, что все идет к концу и писать не о чем, все мысли уже не в Ярославле…» И добавляет: «Потом переберемся в Петербург».

    На этой улице Сергей Ауслендер и Надежда снимали квартиру

     Вернувшись в родной город, Сергей Ауслендер связей с Ярославлем не прерывал. Кстати, Петербург, хотя и значится местом рождения Сергея Ауслендера, но, скорее всего, родился он в Сибири. Дело в том, что отец будущего писателя, Абрам Яковлевич Ауслендер, выходец из купеческой среды, будучи студентом, увлекся народовольческим движением. За организацию подпольной типографии в Херсоне и распространение незаконной литературы Абрам Ауслендер был арестован и посажен в Петропавловскую крепость, а затем сослан на три года в Сибирь.  Варвара Алексеевна Кузмина, из ярославских дворян, служила учительницей в народной школе и тоже увлеклась народовольческими идеями. Она последовала за своим возлюбленным в Сибирь, по одним сведениям – добровольно, по другим, сама отбыла ссылку и будто бы вернулась незадолго до родов.

    Разные сведения и о том, где венчались родители будущего писателя: в Петропавловской крепости, в Петербурге, или в Сибири, в ссылке, что тогда было модно. Но точно известно, что через несколько месяцев после рождения сына Абрам Яковлевич Ауслендер умер в городе Тюкалинске Тобольской губернии, ныне это Омская область. Омские историки даже настаивают на том, что родился Сергей Ауслендер именно в Тюкалинске. Даже если это было и так, то родные, не желая ребенку портить жизнь, записали местом рождения Петербург, чтобы не возникало ассоциаций со ссыльным отцом, тем более что дед новорожденного, отец Варвары, был влиятельным чиновником. В 1893 году Варвара Алексеевна вторично вышла замуж, родила еще четверых детей, но была «политизирована» до старости: буржуазную революцию она приветствовала, а после Октябрьской восклицала «Что мы наделали!»

    Обложка брошюры

    Жизнь Сергея Ауслендера изменилась с началом первой мировой войны. После 25 октября 1917 года он переезжает в Москву, но в июле 1918 года покидает ее, и следы его теряются. А не принимал ли участие Сергей Ауслендер в белогвардейском мятеже в Ярославле в ночь с 5 на 6 июля 1918 года? В Ярославле у Ауслендера было много знакомых, но самое главное: все, кому удалось покинуть город до расправы большевиков, а это примерно 50 человек, так же, как и Сергей Ауслендер, сначала оказываются в Казани, где нелегально переходят линию фронта, и оказываются на «белой» территории, в Омске, в армии адмирала Колчака.

    Сначала Сергей Ауслендер работает как военкор для антибольшевистских газет, затем становится пресс- секретарем и спичрайтером Александра Колчака и автором его официальной биографии. Вот отрывок биографии Колчака, написанной Ауслендером: «Адмирал! О нем ходят уже легенды… Жизнь его, наполненная сраженьями и упорными трудами, жизнь моряка и реформатора русского флота, становится достоянием истории. <…>

     Верховный правитель совместил в себе многое: он не только твердый воин, так хорошо понимающий, что нужно в эти часы решительной борьбы, он также ученый, привыкший свой ум направлять на области разносторонние; ему не впервые пришлось подходить к вопросам общегосударственной и политической жизни; как моряк он многое видел и познал не только из книг, а в жизни различных стран».

     После победы красных с 1920 по 1922 годы Сергей Ауслендер, работает воспитателем в детском доме под Томском. В 1922 году перебирается в Москву, становится завлитом в ТЮЗе. В 1928 году Московское товарищество писателей издает его «Собрание сочинений» в семи томах.

    Но 22 октября 1937 года Сергея Ауслендера  арестовали. Еще в середине 1920-х годов начальник секретно-оперативного отдела ВЧК М.И. Лацис передал в секретариат председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого материалы об антисоветской деятельности партии социалистов-революционеров. Среди них была и небольшая брошюра, написанная С. А. Ауслендером и изданная в Омске в 1918 г. Называлась она «Печальные воспоминания (о большевиках)».

    Вот что Ауслендер писал в ней о Ленине: «Он проделывает свой ужасный опыт над Россией, он вонзает свой не вполне искусный ланцет в живое тело. Может быть, опыт не вполне будет удачен, может быть, пациент умрет, но разве это важно — важно проверить математическую формулу. Миллионы гибнущих для него — только кролики, глупые, бессмысленные кролики, для того и созданные, чтобы их можно было перерезать, даже не усыпляя хлороформом».

    Встает вопрос: как вообще после таких слов Ауслендер мог оставаться живым до 1937 года? Вероятнее всего, прикрывал его руководитель ОГПУ Вячеслав Менжинский, с которым они были хорошо знакомы по дореволюционным литературным кругам, но после смерти покровителя Сергей Ауслендер был обречен.

    Долгое время дата его смерти была не известна. Посылку для него у родных приняли только один раз. Когда пришли во второй раз, отстояв огромную очередь, услышали, что посылку у них не возьмут, потому что он осужден на 10 лет без права переписки. В послесталинские времена родственникам сообщили, что Ауслендер Сергей Абрамович «умер от прободения язвы в 1943 году в местах лишения свободы». Но сейчас уже документально подтверждено, что Сергей Абрамович Ауслендер был расстрелян 11 декабря 1937 года. ■

    Текст: Ирина Ваганова

    Фото из открытых источников https://kid-book-museum.livejournal.com/173743.html ,
    https://rev-lib.com/verhovnyj-pravitel-admiral-a-v-kolchak

  • Ярославские петербуржцы

    Мы продолжаем рассказывать о ярославцах, которые по воле судьбы или воле случая оказались в Северной столице. В Санкт-Петербурге одни развивали бизнес и строили карьеру, другие покоряли столичную публику своими талантами. Все они разные, но объединяют их одно: даже став мировыми знаменитостями, они никогда не забывали, что выросли на ярославской земле.

    Мы рассказывали о поэте Николае Алексеевиче Некрасове, жизнь – история успеха. В 16 лет он уехал из родительского дома в Петербург, поставив простую и ясную цель: стать известным поэтом и разбогатеть. И получилось! В последнем номере журнала мы рассказали о ярославских предпринимателях: только на Сенной площади Петербурга в середине XIX века было несколько заведений с говорящими названиями: «Ярославль», «Рыбинск», «Углич». Наши земляки предпочитали открывать респектабельные рестораны: ярославцы любят, когда ими восхищаются! Ресторан «Палкин» и магазин «Купцов Елисеевых» с шикарным рестораном, возрожденные в начале перестройки, и сегодня восхищают посетителей изысканной кухней и интерьером.

    Сегодня мы расскажем о петербургском периоде в жизни ярославцев, известных всему миру. Это оперный певец Леонид Собинов, которого называли русским итальянцем за необыкновенный голос, и скульптор Александр Опекушин, автор самого известного памятника Пушкину в Москве.

    Орфей русской сцены

    Леонид Собинов родился в Ярославле в 1872 году, а петь начал в Москве, но настоящая слава пришла к нему именно в Петербурге: 14 марта 1901 года в зале Петербургской консерватории Леонид Собинов впервые исполнил арию Ленского. Такого Ленского музыкальный Петербург еще не слышал! Избалованная столичная публика была потрясена, очарована и покорена. И не только тонкой актерской игрой, потрясающей красоты голосом, но и правдивостью переживаний: московскому певцу удалось передать душевное состояние пушкинского героя. 18 декабря 1901 года Собинов дебютировал с этой же партией в Мариинском театре. И уже в первой картине под гром оваций был вынужден повторить ариозо Ленского, чего в Мариинском театре не бывало никогда!

    «Петербург – предмет моих мечтаний», – писал Собинов, начав петь в Большом театре в Москве. Но теперь уже Петербург мечтал о Собинове! А в 1904 году Собинова приглашает театр «Ла Скала» – наивысшее признание для оперного певца. Сезон в Милане принес Собинову настоящую европейскую известность, и после Италии ему рукоплещут театры в Париже, Берлине, Лондоне, Мадриде, Монте-Карло… А ведь Собинов вовсе не собирался быть певцом, мечтал стать крутым адвокатом. Пела вся семья Собиновых, но необыкновенной красоты голос Леонид унаследовал от матери, и от нее же – красивая внешность. Но певец всегда добавлял, что от мамы, которая, к сожалению, ушла очень рано (Леониду было 12 лет), он унаследовал еще и деликатный характер. И на самом деле, Леонида Витальевича любили все и всегда, и не только за его чарующий голос и его необыкновенную внешность.

    Он был очень доброжелательным, искренним и отзывчивым человеком, всегда и всем помогал. У него было хорошее чувство юмора: сочинял эпиграммы, прежде всего, на себя. Одну очень любил повторять протоиерей Борис Старк, первый священник русского православного кладбища под Парижем в Сен-Женевье-де­-буа, который с 1962 года жил в Ярославле.

     Ждали от Собинова пенья соловьиного.

    Услыхали Собинова – ничего особенного!

     Волшебный, чарующий, золотой, серебристо-звонкий, нежный и пьянящий, лучезарный – так говорили о голосе Собинова. Сам же певец никогда не занимался самолюбованием. И долго не мог решиться посвятить себя сцене. После окончания в 1890 году ярославской гимназии с серебряной медалью, Собинов поступает в Московский университет на юридический факультет. После университета работал у известного юриста и адвоката Федора Плевако и параллельно учился на вокальном отделении Московского филармонического, как он говорил, для себя. Плевако любил устраивать дома благотворительные концерты и, представляя своего молодого помощника, сказал: «Если честно, не было еще ни одного дела, которое бы он не проиграл, но голос… Вот разозлюсь на эту бездарность и отправлю его в оперу».

    Однажды на судебном заседании судья обратился к присяжному поверенному Леониду Витальевичу Собинову: «Ну, что вы нам, соловей, сегодня споете?». И Собинов понял: надо выбирать. По одной из версий, решающим в выборе сцены, а не юриспруденции, оказались совместные с Шаляпиным гастроли в Одессе, по другой – успешный дебют в петербургской антрепризе. Начиная с 1901 года, Собинов постоянно выступал в городе на Неве – в Мариинском, Михайловском, Эрмитажном театрах, в зале Дворянского собрания, на сцене Народного дома, в частных антрепризах и в спектаклях итальянской оперы. Именно в Петербурге состоялись многие дебюты оперных партий Собинова: Орфея, Каварадосси, Вертера и других. Всего Собинов исполнил 42 оперные партии, а проснулся знаменитым, как уже было сказано, после арии Ленского.

     «Богат, хорош собою, Ленский везде был принят как жених…» – словно по  Пушкину, Собинова всегда окружали толпы фанаток, их насмешливо называли «собинистки». Леонид Витальевич никогда не давал поводов ни для сплетен, ни для скандалов. Романы у него, конечно, были. И было два брака. Первый – ранний, еще в студенческие годы его избранницей стала Мария Федоровна Каржавина. Но страстная любовь и крепкий брак – вещи, как правило, несовместимые. В этом браке родились двое сыновей — Борис и Юрий, которых Леонид Витальевич обожал и всю жизнь поддерживал отношения, да и с бывшей супругой отношения оставались родственные.

    Леонид Собинов в образе Ленского.

    14 октября 1915 года в Петербурге в респектабельном и популярном среди петербургской богемы ресторане «Медведь» состоялась свадьба 43-летнего Леонида Витальевича Собинова и 25-летней Нины Ивановны Мухиной, двоюродной сестры известного советского скульптора Веры Игнатьевны Мухиной. Нина Мухина была дочерью богатого рижского хлебозаводчика, но после смерти отца с матерью переехала из Риги в Петербург. Мухины устраивали у себя светские приемы, на одном из них молоденькая барышня Нина Мухина и познакомилась с Собиновым. И влюбилась. Но свадьба состоялась через 7 лет. После свадьбы молодожены поселились на Сергиевской улице (ныне улица Чайковского), недалеко от Летнего сада – аристократическом районе Петербурга.

    В этом браке родилась дочь Светлана, которая в дальнейшем много сделала для сохранения памяти отца в Ярославле. Квартира Собиновых состояла из 20 комнат, включая гардеробную, большую и малые гостиные, столовую, зал, кабинет, музыкальный зал для занятий Собинова, поэтому занимала почти весь третий этаж. Дом Собиновых был открыт для всех, у них часто собирались друзья, а по четвергам устраивались приемы. Нина Ивановна создала особую атмосферу в доме, но весь уклад был подчинен интересам Леонида Витальевича, он был центром этого уютного мира.

    Собинов Леонид с сыновьями Юрием иБорисом, 1900 гг.

    После Октябрьской революции большевики Собиновых «уплотнили»: им оставили только две комнаты, а в квартиру заселили 15 человек, превратив ее в коммуналку. Леонид Собинов от эмиграции отказался. Он был назначен директором Большого театра в Москве, председателем Всеукраинского музыкального комитета в Киеве, заведующим отделом искусств Народного образования в Севастополе, ближайшим помощником К. С. Станиславского по воспитанию актерской молодежи.

    В Собинове проявился недюжинный талант администратора музыкального театра. С 1920 по 1934 год жил Собинов практически на два города – Петроград (Ленинград) и Москва. Приезжая в Ленинград в 1929–1930 гг., Собинов оста­навливался уже не в своей «коммунальной» квартире, а у друзей на улице Восстания или в гостинице «Европей­ская».

     Собинов очень много гастролировал по Рос­сии. В 1923 году ему было присвоено звание народного артиста Республики, чуть позднее он был награжден орденом Красного Знамени. Умер Леонид Собинов во время гастролей в Риге в 1934 году – в гостинице «Санкт-Петербург». Похоронен в Москве, на Ново-Девичьем кладбище, и на могиле памятник работы Веры Мухиной – распростертый белый лебедь.

    В Петербурге А .М. Опекушин жил на Каменноостровском пр., д.52, и сразу за углом, на ул. Профессора Попова на находилась его знаменитая скульптурная мастерская.

    Академик из крепостных

    А вот другой наш знаменитый земляк, скульптор Александр Михайлович Опекушин, напротив, большую часть жизни прожил в Петербурге, а мировую славу ему принесла Москва, точнее, его памятник А.С. Пушкину, установленный в Москве. На открытии памятника 6 июня 1880 года писатель Иван Тургенев произнес пылкую речь: «Сияй же, как он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом…».

    Самый знаменитый памятник А.С. Пушкину находится в Москве и выполнен скульптором А.М.Опекушиным.

    Идея создания памятника Пушкину зрела давно. В 1870 году был создан специальный комитет, который и принял решение поставить памятник Пушкину в Москве – городе, где поэт родился. Во всех газетах опубликовали воззвания о сборе пожертвований на памятник. Была собрана огромная по тем временам сумма – более 100 000 рублей. Место выбрали после долгих обсуждений – Страстная площадь в начале Тверского бульвара, примерно напротив, где сегодня и стоит «опекушинский Пушкин».

    В 1873 году объявили первый официальный конкурс проектов памятника Пушкину. Проекты не устроили. Год спустя объявили второй конкурс, а в 1875 году – третий. Все известные и неизвестные скульпторы того периода принимали участие во всех трех конкурсах, как и скульптор А.М. Опекушин. И на заключительном этапе именно петербургский скульптор, бывший ярославский крепостной крестьянин, одерживает победу. Представленная им модель завоевала первую премию. Пушкин Опекушина до гениальности прост и классически ясен, соединив «в себе с простотою, непринужденностью и спокойствием позы – тип, наиболее подходящий к характеру наружности поэта…» — так было записано в решении комитета. Негодованию столичных конкурентов не было предела: да кто он такой, этот Опекушин?!

    Опекушин родился в 1838 году в деревне Свечкино Даниловского уезда Ярославской губернии, в семье крепостных крестьян Михаила и Александры Опекушиных. Они и представить не могли, что их сын, крепостной помещицы Ирины Васильевны Ольхиной, станет одним из величайших скульпторов мира, своим именем прославит Россию. Семья Опекушиных поселилась в соседнем селе Рыбницы, которое славились своими лепщиками: искусство передавали из поколения в поколение. Отец будущего академика был талантливым лепщиком и скульптором-самоучкой. С младенчества приучал сына к родовому ремеслу.

    Когда Александру исполнилось 12 лет, отец отвез его в Петербург и смог устроить в рисовальную школу Общества поощрения художеств. Одаренность мальчика проявилась сразу: школу он закончил за два года, а потом поступил в мастерскую известного в то время скульптора Йенсена, который сразу оценил талант ученика и сумел добиться для него разрешения заниматься в Академии художеств. Опекушин мастерскую учителя считал своей академией. При содействии учителя Опекушин получил вольную: за 500 рублей в 1859 году он стал свободным человеком. А в 1861 году в Преображенской церкви Санкт-Петербурга состоялось его венчание с Евдокией Гуськиной, дочерью государственного крестьянина.

    В 1862 году первая награда: за работу над памятником Екатерине II в Петербурге молодой скульптор получает малую серебряную медаль Российской академии художеств и приглашение участвовать в создании грандиозного памятника «Тысячелетие России» в Новгороде. В 1872 году Опекушин создал серию портретов Петра Первого и его статую, за которую ему было присвоено почетное звание академика. Опекушин очень много работал, его творениями восхищались, а многие и сегодня вызывают восторг во всем мире, например, памятник поэту М.Ю. Лермонтову в Пятигорске, генерал-губернатору Сибири Н.Н. Муравьёву-Амурскому в Хабаровске, известный всем россиянам, так как изображен на самой крупной рублевой купюре – пятитысячной.

    Мастерская А.М.Опекушина на ул. Профессора Попова,24.

    Советская власть не оценила заслуг действительного члена Императорской Академии художеств и отняла у него и дом, и мастерскую. Больной и нищий скульптор в сопровождении дочерей вернулся в Рыбницы, где священник выделил им безвозмездно дом.

    Опекушин умер в 1923 году и был похоронен рядом с родителями и братом. Скромная надгробная плита появились лишь в 1972 году, и только в 2012 году был воздвигнут достойный памятник из черного полированного гранита, на котором начертано: «Великому скульптору от благодарных потомков». Памятник был установлен на деньги ярославского спонсора, пожелавшего остаться неизвестным.■

     Текст: Ирина Ваганова

    Фото: Ирина Ваганова, из открытых источников https://ru.wikipedia.org/wiki

  •  Ярославские петербуржцы

    «…народ нежный, деликатный, не марающий своих круглых лиц ни извёсткою, ни каменной пылью, ни сапожным варом, а народ промышленный, который вам и карася оборотит в порося, и на воде не утонет, и в огне не сгорит, на обухе рожь смолотит, шилом патоку заварит. Какое бы поприще ни избрал себе ярославец, чем бы он ни занимался, всегда найдёте вы разницу между им и прочими обитателями 52-х губерний…» — так писал о ярославцах известный в Х1Х веке литератор, петрашевец Василий Толбин.

    Магазин купцов Елисеевых

    Несмотря на то, что Ярославль находится значительно ближе к Москве, чем к Петербургу, ярославцы предпочитали именно Северную столицу: и в отход сюда крестьяне шли, и купцы торговый свой бизнес здесь расширяли.    Историки уверяют, что в начале ХХ века выходцы ярославской земли составляли 10 процентов всего населения Петербурга.

     Небесный кровельщик

     Небесный кровельщик – так называли Петра Телушкина — стал одним из первых, кто в Северной столице прославил ярославскую землю. И был настолько популярен в Петербурге, что в 1833 году художник Чернецов изобразил его как героя своего времени на знаменитой картине «Парад на Царицыном лугу» – так называлось Марсово поле. А прославился Петр Телушкин тем, что в одиночку, без строительных лесов, поправил крылья ангела и крест на шпиле Петропавловского собора, которые были повреждены ураганом 1830 года. Повреждения от северных ветров на шпиле случались периодически, дорого было не сколько ремонтные работы производить, сколько леса возводить. Вот власти и искали «подрядчика» подешевле. Петр смог не просто подняться на шпиль, упираясь босыми ногами, но делал это с инструментом и фактически весь октябрь. Он считается основоположником промышленного альпинизма. Заплатили ему хорошо, и, помимо денег, дали царскую грамоту, согласно которой Петру Телушкину должны были наливать бесплатно в любом кабаке или трактире. Но так как он часто напивался и грамоту эту периодически терял, ему сделали татуировку под правой скулой, на которую едва Петр показывал, соединив большой и указательный пальцы, во всех питейных заведениях ему бесплатно наливали. Теперь этот «алкожест», означающий приглашение выпить, хорошо известен не только в России, но и иностранцам. Но деньги не принесли Петру Телушкину счастья: он довольно быстро спился и умер. Правда, успел жениться на своей любимой девушке, ради которой Петр и оказался в Петербурге. Девушка была крепостной, и Петр отправился в Питер, чтобы заработать денег и выкупить ее у ярославского помещика.

    П.М. Телушкин.
    Эскиз к картине «Парад на Царицынском луг».

    Знал толк и в блинах, и в пиаре

    Помимо крестьян-отходников, отправлялись в Петербург и ярославские купцы: кто-то еще в статусе крестьянина, например, Петр Елисеев или Конон Котомин, а кто-то уже состоял в купеческом сословии и имел   предпринимательский опыт, например, Анисим Палкин или Дмитрий и Иван Пастуховы. И первые, и вторые в Северной столице ставили свое дело на широкую ногу, открывали новые направления в бизнесе, приобретали престижную недвижимость в центре Петербурга, выходя в первые ряды богатейших людей России. Успех ярославских предпринимателей был настолько прочен, что ни Октябрьская революция, ни 70 лет Советской власти не смогли стереть бренды наших земляков ни с карты Петербурга, ни из народной памяти. Как только вы начинаете прогулку по Невскому проспекту от Московского вокзала к Дворцовой площади, вы видите ресторан «Палкин», который и сегодня по праву считается одним из самых крутых в Петербурге и славится изысканной кухней.

    А начинал ярославец Анисим Палкин   в 1846 году с трактира. Тогда была в моде французская кухня, а Анисим сделал ставку на русские блины, они и оказались настолько вкусными, что к заведению быстро пришла популярность, а в «Путеводителе по Петербургу» трактир Палкина обозначали как самое вкусное место Петербурга с русскими блюдами. Официанты у Палкина ходили в кумачовых рубахах. Одним словом, Анисим Палкин знал толк не только в блинах, но и в пиаре, умело создавал имидж. К 1850 году владельцем семейного бизнеса стал внук Анисима Палкина – Павел. Он открыл второй трактир на углу Невского и Литейного проспектов.

    А вот уже правнук Анисима Константин Павлович Палкин открывает в 1871 году на углу Невского и Владимирской улицы ресторан, где сейчас он и находится. В 1874 году делается полная реконструкция здания, которое было доходным домом самого купца Палкина. Новый «Палкин» выглядел совершенно роскошно: 25 ресторанных залов; кухня на втором этаже, с которого спускали еду на специальной машине; максимальный комфорт для посетителей. Представители разных сословий могли собраться в собственных залах, не мешая друг другу.

     Вновь ресторан «Палкин» открылся в 1995 году. Восстановили роскошные   интерьеры и некоторые старинные рецепты. В ресторане можно не только пообедать, но и сходить на экскурсию, как и в другом шикарном ресторане тоже наших земляков – купцов Елисеевых. И петербуржцы, и туристы больше знают Елисеевский магазин на Невском – настолько нарядный и яркий, что пройти мимо него невозможно. Магазин находится на первом этаже, а ресторан на втором, внизу еще есть кафе, где сохранилось некоторое оборудование с начала ХХ века, со времен Григория Григорьевича Елисеева, который и открыл уникальные Елисеевские гастрономы в Петербурге, Москве и Киеве. В 90-е годы ХХ века в Петербурге и в Москве Елисеевские магазины возродились. Правда, московский, на Тверской улице, в апреле 2021 года вновь закрылся. Зато в Ярославле на улице Нахимсона работает Гастроном № 1, получивший в народе название Елисеевский.

    Разбогател на мешке апельсинов

     В происхождении богатейшей купеческой династии Елисеевых до сих пор немало тайн и загадок. А виной тому сами Елисеевы, из поколения в поколение передававшие миф, согласно которому основатель рода Петр, сын Елисеев, был крепостным садовником графа Шереметева. Однажды к Рождеству, а случилось это, если верить легенде, в 1813 году, он вырастил настоящую лесную землянику, чем несказанно восхитил самого графа, а еще больше его высокопоставленных именитых гостей. И когда растроганный граф спросил о заветном желании крепостного садовника, тот не растерялся и попросил вольную. И уже вечером с женой и детьми Петр Елисеевич   отправился в Петербург. А потом скопил денег и выкупил у графа брата своего, чтобы вместе с ним развивать торговый бизнес.

     На   самом деле Петру не надо было «выкупаться», Елисеевы не были крепостными. Легенда  – это удачный пиаровский ход. Судя по тому, как первый Елисеев повел свои дела   в Петербурге и каких финансовых успехов добился за короткое время, человеком он был незаурядным и всесторонне талантливым.

    Когда он прибыл в Петербург, в документах значился «казенным поселянином» Петром Елисеевым сыном. В то время большинство крестьян имели лишь собственное имя, полученное при крещении, к которому добавляли имя отца. И лишь постепенно из имени отца образовывалась фамилия. Так, через несколько лет после прибытия в столицу Петр Елисеев сын стал просто Петром Елисеевичем Елисеевым.

    Смелый, предприимчивый, по-крестьянски хваткий, Петр… купил мешок апельсинов, деревянный лоток на голову и вышел на людный Невский проспект. Его супруга, Мария Гавриловна, встала на перекрестке Невского с Садовой сторожить фрукты в мешке. Сначала новоявленный торговец стеснялся, но к концу дня научился бойко выкрикивать: «Кто хочет угостить даму апельсином? Копейка – что за деньги?»

    Кавалеры открывали кошельки, проявляли щедрость: дескать, давай апельсинов на две копейки… Но, изумляя покупателей, Петр Елисеевич протягивал им на две копейки три апельсина.

     Вскоре Петр Елисеев смог открыть лавку, и не где-нибудь, а на Невском проспекте, в доме купца Котомина. Конон Борисович Котомин тоже был уроженцем Ярославской губернии. Сегодня ни одна экскурсия по центру Петербурга не обходится без упоминания дома Котомина: в XIX веке дом купца Котомина был одним из самых популярных мест среди петербургской интеллигенции и особенно богемы. Сегодня здесь расположен Литературный ресторан, а тогда была кондитерская «Вольф и Беранже», очень популярная среди столичной богемы. Именно отсюда Александр Сергеевич Пушкин со своим верным другом Константином Данзасом отправились на Чёрную речку, где произошла фатальная для поэта дуэль. Через некоторое время   здесь Михаил Лермонтов впервые прочитал друзьям свое знаменитое стихотворение «На смерть поэта».

    Знаменитый дом Котомина на Невском проспекте, к которому оказались причастны представители трех ярославских
    купеческих родов.

    Одним словом, Петр Елисеевич весьма удачно выбрал место для своей первой лавки, ведь торговал он «колониальными товарами»: кофе, чаем, ромом, ост-индским сахаром, рисом, прованским маслом, трюфелями, пряностями, сырами, анчоусами и прочим.

    Торговые дела Елисеевых шли настолько успешно, что с конца 1830-х годов они становятся поставщиками виноградных вин к императорскому Двору.   Они имели за границей прекрасную репутацию коммерсантов, вели торговлю за наличные, и самые известные торговые дома Франции, Испании, Португалии и острова Мадейра стремились завязать с Елисеевыми прочные отношения. В 1857 году Елисеевы получили разрешение учредить Торговый дом «Братья Елисеевы», а в 1874 году за «долголетнюю и полезную деятельность» торговый дом «Братья Елисеевы» получил почетное право изображать на своей продукции Государственный герб.

    Вина были главным предметом торговли фирмы, но был еще один продукт, к которому существовало особое отношение — масло оливковое и прованское. Масло очищалось методом отстаивания в мраморных цистернах и подавалось в готовом виде при определенной температуре. Только у Елисеевых оно не фильтровалось, а отстаивалось, что давало гарантию наивысшего качества. Были в фирме также обширное кофейное отделение, чайное, шли поставки сардин и сыра. Товарищество имело небольшой водочный завод в Петербурге, колбасный  – в Москве, шоколадный цех, самостоятельные отделения по вареньям, мармеладу, уксусный и масляный цехи.

     Если Елисеевы процветали, то успехи Котоминых к этому времени сходили на нет. В 1875 году братья Котомины вынуждены были продать свой дом, и купил его один из учредителей Волжско-Камского коммерческого банка Николай Александрович Пастухов, тоже уроженец Ярославской земли, двоюродный брат Николая Петровича Пастухова, имя которого ярославцам известно.

    В Елисеевском магазине на Невском проспекте, современный вид внутри магазина.

    Три поколения купцов Елисеевых были фантастически удачливыми, и это вызывало не только зависть, но и разные слухи. Например, говорили про фармазонский рубль, который якобы выиграл в кости основоположник династии Петр. Некоторые конкуренты везучесть Елисеевых пытались объяснить тем, что они «заговоренные». В начале ХХ века одним из самых богатых и влиятельных коммерсантов не только Санкт-Петербурга, но и России считался внук Петра – Григорий Григорьевич Елисеев, открывший свои знаменитые Елисеевские магазины.

    Текст: Ирина Ваганова

    Фото: Ирина Ваганова,

    https://kuda-spb.ru/place/,

    magazin-kuptsov-eliseevyx,

    https://ru.m.wikipedia.org/wiki,

    https://commons.wikimedia.org

  • ДЕПУТАТ. ИЗДАТЕЛЬ. КОЛЛЕКЦИОНЕР

    Вы удивительный человек! Через 75 лет в Ярославле вам соорудят памятник и напишут: «Редкому человеку и ценителю родного искусства еще в начале XX века»
    Из письма Павла Сухотина, 3 августа 1913 г.

    Нынешней осенью, 13 сентября 2023 года, исполнилось 150 лет со дня рождения замечательного ярославца, человека яркого и неординарного — Константина Федоровича Некрасова. Племянник поэта, классика русской литературы, сделал невероятно много и для родного края, и для российской культуры в целом, но не получил той славы и того признания, которого в полной мере заслуживают его дела и наследие. Одни его знают как книгоиздателя и издателя газеты «Голос», самой демократичной и популярной в Ярославском крае, другие — как депутата Первой Государственной думы, которая была распущена императором в 1906 году. Третьи – как тонкого коллекционера, с персидской коллекции которого в 1918 году начался в Москве музей Ars Asiatica, ставший ныне всемирно известным Государственным музеем Востока. Но Константин Федорович Некрасов был еще серьезным земским деятелем в Ярославле, был активным членом ярославского отделения партии «Народная свобода», более известной как Российская Конституционно-демократическая партия – кадеты. А после закрытия издательства в 1916 году и продажи типографии, что была им выстроена на Духовской, ныне Республиканской улице, Некрасов попытался в Мологском уезде возродить молочную промышленность.


    Однажды поэт и писатель Павел Сухотин, в то время секретарь издательства Некрасова, написал Константину Федоровичу: «Узнать о Вашем новом деле горю нетерпеньем: ей Богу, Вы удивительный человек! Через 75 лет в Ярославле Вам соорудят памятник и напишут: «Редкому человеку и ценителю родного искусства еще в начале XX века».
    Написал это в письме от 3 августа 1913 года. Увы!..


    Родился Константин Федорович Некрасов 13 сентября 1873 года в усадьбе Карабиха. Как только поэт Николай Алексеевич Некрасов купил Карабиху, так фактически сразу поселил там своего младшего брата Федора с его большой семьей. Поэт жил в Петербурге, а усадьбу надо было восстанавливать и содержать. Ни сам поэт, ни его сестры и братья по разным причинам наследников не оставили. Кроме Федора, у которого было 12 детей! Константин – первенец второй жены Федора Алексеевича (первая, София Миллер, умерла при родах в возрасте 26 лет) Натальи Павловны, урожденной Александровой. Обычно все биографы отмечают, что Наталья Павловна была в дружеских отношениях с Н.А. Некрасовым и оставила воспоминания о своих встречах с поэтом в Карабихе и Петербурге. Но не в этом ее главная заслуга. Наталья Павловна была женщиной редкой доброты и чуткости и стала настоящей матерью пятерым приемным детям. А кроме того, в 1913 году профинансировала строительство народной библиотеки имени Н.А. Некрасова в Ярославле. Прекрасное здание на углу ул. Свободы и Володарского и ныне украшает город, хотя библиотекой побыть ему так и не удалось: сначала из-за Первой мировой войны (там разместили госпиталь), потом случилась Октябрьская революция, потом перестройка, и здание вновь стало частным.

    Карабиха.


    Константина родители определили во 2-й Московский кадетский корпус, но военная карьера явно не была его мечтой, как и учеба в кадетском корпусе тоже. Вот письмо его матери Натальи Павловны Некрасовой, написанное сыну 7 ноября 1892 года:


    «Нас страшно поразила твоя аттестация, милый Костя, можно было ожидать дурной, но быть из 35–33 это уже очень плохо, отец был очень огорчен и расстроен, все жаловался на неблагодарность детей, да и правда, ему мало утешения от всех вас. Неужели же ты не можешь учиться лучше? Неужели же все 33 человека развитей и способней тебя, и твои занятия математикой все лето так и пропали даром, так как у тебя из математики-то и есть все дурные баллы. Минин, как видно, очень недоволен тобой, пишет, что ты очень небрежно относишься к делу и выходишь отвечать уроки не читавши их. И потом эта история, я уверена, что можно было повернуть ее иначе и не делать столько неприятностей себе и другим, ведь ты в последнем классе, из-за какой-нибудь глупости можешь совсем не кончить, а ведь ты знаешь, сколько было положено за это время хлопот и трудов отца, и все это может оказаться даром. Прошу тебя, милый Костя, не сердись за это письмо, а пожалей и меня, ведь я тоже немало выстрадала в это время; ведь и тебя жаль, да и отца не меньше жаль. Прошу тебя еще раз, постарайся поправить себя, как в мнении воспитателей, таки во мнении отца, занимайся поприличней и постарайся получить побольше балл из поведения.
    Прощай, целую тебя крепко и молю Бога, чтобы он развил твои способности и послал тебе терпение в науках. Н. Некрасова».

    Молитва матери явно дошла до Бога, потому что Константин Федорович Некрасов в начале века слыл одним из образованнейших людей в своем окружении. Он переписывался с самыми известными поэтами Серебряного века, писателями, художниками, философами. С издательством Некрасова сотрудничали Александр Блок, Андрей Белый, Константин Бальмонт, Валерий Брюсов, Михаил Кузмин, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Павел Муратов, Николай Клюев, Борис Зайцев, Владислав Ходасевич, Игорь Грабарь и многие другие писатели. Некрасов большое внимание уделял изданию памятников искусства, особенно древнерусского. Им были изданы книги, до сих пор не утратившие своей художественной, исторической и искусствоведческой ценности. Великолепно были изданы книги о ярославских памятниках древнерусского искусства: «Церковь Иоанна Предтечи в Ярославле» (1915) и «Церковь Илии Пророка в Ярославле» (1916). А еще Некрасов издавал журнал искусства и литературы «София», вышло, правда, из-за начавшейся войны всего шесть номеров, но каждый номер уникален.


    И здесь самое время вспомнить, что издательской деятельностью Константин Некрасов занялся, что называется, не от хорошей жизни. Еще во время службы в земстве Некрасов был отстранен губернатором от занимаемой должности и уволен «по третьему пункту», то есть без права занимать в дальнейшем государственные и общественные должности. В 1-й Государственной Думе, куда Некрасов был избран как деятельный член ярославского отдела партии кадетов, он сблизился с депутатом-ярославцем, одним из организаторов партии «Народная свобода» и «Союза освобождения» Дмитрием Ивановичем Шаховским. 8 июля 1906 года Высочайшим указом Дума была распущена, и на следующий день около 200 ее депутатов выехали в Выборг, где составили воззвание «Народу от народных представителей». Среди 169 бывших депутатов Думы, подписавших воззвание, призывающее не платить налоги и не давать солдат в армию до тех пор, пока не будет издан закон о наделении землею трудящегося крестьянства, были и князь Шаховской, и дворянин Некрасов. В конце 1907 года решением Санкт-Петербургской судебной палаты все участники «Выборгского воззвания» были приговорены к трехмесячному тюремному заключению. Шаховской и Некрасов отбывали свой срок летом 1908 года в Ярославле, в знаменитой тюрьме в Коровниках. Тюремное заключение и стало для Некрасова решающим в намерении изменить жизнь — отойти от политики и заняться литературно-издательской деятельностью: путь в политику и на государственную службу для него был закрыт.


    После выхода на свободу Константин Федорович принимается за издание ежедневной газеты «Голос», и 18 января 1909 года программа газеты была представлена на утверждение ярославскому губернатору. А в 1911 году Некрасов приступает к осуществлению своих издательских замыслов. Контора издательства находилась в Москве, поэтому на всех книгах издательства К.Ф. Некрасова местом выхода значится Москва, однако типография располагалась в Ярославле, где и жил издатель до 1916 года, до закрытия издательства. Закрывая издательство, Некрасов не скрывал своего намерения после войны, «когда цены станут нормальными», открыть типографию в Москве и все издательское дело перенести туда. Валерий Брюсов убеждал Некрасова не торопиться с закрытием издательства, дождаться «лучших времен», на что Константин Федорович пишет ему в апреле 1916 года: «По внешности мои издания выходили вполне приличными, Вы знаете это, но Вы не знаете, скольких усилий и труда стоило это. Я не упоминаю о корректуре, которая в провинции представляет необычайные трудности».


    А вот друг и единомышленник, автор непревзойденных «Образов Италии», Павел Муратов поддерживает Некрасова в намерении свернуть издательское дело, причем горячо и убедительно: «Решение Ваше меня, действительно, не удивило. Я так хорошо представляю, как это все должно было накопиться: «Либеральные» редакторы и конфискация книг, и склады, и литераторы, и прочее, и прочее. Газету жалеть не приходится, типографию саму по себе, конечно, тоже…», – пишет 12 февраля 1916 года Муратов Некрасову из Севастополя. И добавляет о самом издательстве: «В последнее время я даже перестал понимать его смысл и значение для Вас. Материально оно было только убыточно, внутренне же не давало вам решительно ничего, кроме суеты и напряжения. Нельзя издавать книги, которых Вы не читаете ни до, ни после издания… В конце концов, Вы издавали «книги милых людей» так, как прощают слабости милым людям».
    Закрыв издательство и вложив деньги в молочный завод в Мологском уезде Ярославской губернии, Некрасов с женой Софьей Леонидовной Щерба переезжает в Москву, а сын и дочь на некоторое время остаются жить в Карабихе, под присмотром бабушки Натальи Павловны и двух тетушек, сестер Константина – Анастасии и Елизаветы.


    В Москве Некрасов и поступает на службу в отдел охраны памятников искусства и старины, там, где и служит Павел Муратов. Именно через Муратова, как члена президиума Коллегии по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса РСФСР и как председателя комиссии музеев восточного искусства, «персидская коллекция» К.Ф. Некрасова в сентябре 1918 года приобретается за 50 тысяч рублей для Музея искусства Востока.


    В 1922 году Некрасов и переходит в Сельскосоюз, а через четыре года выходит в отставку. Средства к жизни добывал временной службой: подрабатывал в профессиональных издательствах, в журналах для детей. Были и случайные литературные заработки и, писал, главным образом, по вопросам искусства. Последние годы жизни Некрасов посвятил изучению истории древнерусского искусства, им была написана книга «О фресковой живописи старых русских мастеров». Книга была рекомендована Академией архитектуры к изданию, но осталась неопубликованной.
    Умер Константин Федорович Некрасов в возрасте 67 лет от сердечного приступа 22 октября 1940 года, умер в поезде, недалеко от Туапсе, по дороге из Крыма домой, в Москву. ■

    Текст: Ирина Ваганова
    Фото: из архива автора, Ирина Штольба

  • От Сент-Женевьев-де-Буа до Ярославля

    В начале этого года все, кому небезразлично культурное мировое наследие, были серьезно встревожены судьбой русского православного кладбища Сент-Женевьев-де-Буа, что находится в 30 километрах от Парижа. Руководство французского городка Сент-Женевьев-де-Буа отказывалось принимать от России деньги на содержание русских захоронений. После вмешательства известных общественных деятелей проблему удалось решить. Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, где нашли последний приют 15 тысяч русских, к Ярославлю значительно ближе, чем это может показаться на первый взгляд.

    Именно в Ярославле на тихой Гужевой улице с 1962 года до конца своих дней жил священник Русского дома и Русского православного кладбища Сент-Женевьев-де-Буа протоиерей Борис Старк, которому довелось отпевать и хоронить во Франции очень многих русских эмигрантов, в том числе и мировых знаменитостей. Русскими буквами на французском погосте высечены имена представителей первой волны эмиграции: Романовы, Юсуповы, Шереметевы… Нашли там свой покой и те, кто уехал уже из Советского Союза: Андрей Тарковский, Александр Галич, Рудольф Нуриев.


    История Русского дома и кладбища при нем начинается в 1927 году. В 1919 году во Францию эмигрирует княгиня Вера Кирилловна Мещерская, бывшая фрейлина одной из великих княгинь, и вместе с сестрой Еленой Кирилловной Орловой (обе в девичестве Струве), они открывают в Париже школу-пансион для девушек из состоятельных семей. Среди пансионерок была юная дочь миллионера Дороти Паджет. По окончании курса она спросила Веру Кирилловну, что бы она могла такое сделать для нее лично, чтобы отблагодарить. Вера Кирилловна сказала, что ей лично ничего не надо, а вот если Дороти сможет что-нибудь сделать для престарелых русских, которые вынужденно оказались во Франции в эмиграции, например, открыть приют, было бы лучшим подарком.

    Дороти купила роскошную старинную усадьбу Коссонри недалеко от Парижа, которая принадлежала наполеоновскому маршалу. Это был прекрасный дом с флигелями и служебными помещениями, а вокруг большой парк и сад: тишина, красота, комфорт… Территориально это имение относилось к городку Сент-Женевьев-де-Буа. Бездомных и одиноких русских стариков было в Париже много, так что главное здание сразу заполнилось, а за ним и флигеля, и службы, а потом уж стали снимать квартиры у местных жителей. Юная благотворительница поставила Русский дом на широкую ногу, старалась воссоздать иллюзию дореволюционной жизни в России, и чтобы обитатели Русского Дома ни в чем не нуждались.

    Священником Русского дома и Русского православного кладбища в Сент-Женевьев-де-Буа в 1940 году становится отец Борис Старк. В интервью он любил повторять, что «помогал старикам и старушкам из дореволюционной России умирать»: исповедовал, причащал, соборовал. В Сент-Женевьев-де-Буа Старк похоронил и философа Дмитрия Мережковского, и художника Константина Коровина, и певца Федора Шаляпина, и писателя Ивана Шмелева, и актера Ивана Мозжухина, многих-многих других русских. Впрочем, отец Борис всегда подчеркивал, что хоронить ему довелось не только великих: всего он проводил в последний путь 12 тысяч человек.

    Знакомство с Борисом Георгиевичем Старком в 1987 году определило мой интерес к теме Русского зарубежья. Борис Георгиевич и его матушка Наталья Дмитриевна просто и подробно рассказывали о тех поэтах, писателях, художниках, которых я знала только по учебникам. Однажды разговор зашел о дочери поэтессы Марии Кузьминой-Караваевой – Гаяне. Наталья Дмитриевна, входя в комнату с чаем, вдруг сказала:
    — Какая была дерзкая девчонка! Помню, сидим на лекции у профессора Николая Александровича Бердяева, и вдруг такой звонкий голосок: «А я не согласна с господином профессором…». А Бердяев был признанным во всем мире философом.
    Наталья Дмитриева так говорила о Гаяне, как будто они только вчера расстались. И тогда я спросила у Старков:
    — В истории советской литературы есть один момент, который мне хочется разгадать. В 1935 году Алексей Толстой поехал во Францию якобы уговаривать русскую интеллигенцию вернуться в Советский Союз. Все учебники пишут, что с ним вернулась Гаяна, старшая дочь Кузминой-Караваевой. Гаяна вскоре умерла при загадочных обстоятельствах, до сих пор архивы засекречены. Как Кузмина-Караваева могла отпустить дочь с чужим мужчиной?!
    Борис Георгиевич всплеснул руками:
    — Помилуйте, Гаяна была его родной, хотя и внебрачной, дочерью.
    Тут пришла пора мне изумляться:
    — Но нигде об этом не написано.
    — И не напишут, — смеясь сказал отец Борис.
    — Алексей Толстой был советским классиком, а у советского классика должна быть безупречная репутация.

    Протоиерей Борис Старк.

    Надо ли объяснять, почему к отцу Борису в Ярославль постоянно приезжали из Москвы и Петербурга, да и из-за рубежа тоже, литераторы, историки, режиссеры, его часто просили проконсультировать фильмы, книги по событиям начала ХХ века. Небольшой домик на Гужевой всегда был полон народа, а необыкновенную атмосферу уюта и доброты в доме создавала Наталья Дмитриевна. И всегда чувствовалось, что супругов Старков связывает не только трое детей, внуки и правнуки, но, прежде всего, неземная, невероятной силы любовь. Берегиней этой любви, семейного покоя и счастья и была Наталья Дмитриевна Старк. Родились они в 1909 году: он 15 июля, она 13 июля. Всю жизнь отмечали свой день рождения в один день – 14 июля. Всем так и говорили, что родились в один год и в один день. Именно 14 июля 1928 года они познакомились во Франции, на съезде христианской молодежи. На пятый день знакомства решили пожениться. С тех пор были всегда вместе.

    Борис Георгиевич родился в семье морского офицера в Кронштадте. Старки на протяжении трех столетий служили России. В 1922 году адмирал Георгий Старк, командовавший Сибирской флотилией, вынужден был эмигрировать во Францию, куда позднее, после смерти матери, через Финляндию выехал и его сын Борис. Во Франции Борис Георгиевич окончил институт и работал инженером-электриком. Но из Советской России он вывез желание стать кладбищенским священником, потому что с начала революции его семья все время кого-то хоронила, все время по кому-то из близких или родных справляли панихиду, и ему хотелось помогать тем, у кого горе. В 1937 году Борис Старк принял священство. Сначала его духовным наставником был отец Сергий (С.Н. Булгаков), затем митрополит Евлогий (В.С. Георгиевский). Все годы эмиграции – а это 27 лет – отца Бориса не покидало страстное желание вернуться на Родину.

    В 1952 году, похоронив на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа своего отца, Борис Георгиевич добился разрешения вернуться на Родину. Все тяготы эмигрантской жизни, трудности возвращения в Советский Союз с отцом Борисом делила его жена, матушка Наталья.

    Скончался отец Борис 11 января 1997 года и похоронен на Туговой горе. Наталья Дмитриевна ушла 29 июля 1997 года. Похоронили ее рядом с мужем, отцом Борисом.

    В 1994 году в пятом томе «Российского архива» (издательство «ТРИТЭ» Никиты Михалкова) вышел синодик отца Бориса Старка. Под очень кратким вступлением, которое написал сам отец Борис, значится: «Ярославль, январь 1979. Протоиерей Борис Старк». Это очерки, эссе и зарисовки о тех, кого отцу Борису приходилось отпевать. Сегодня существует немало исследований о захоронениях на Сент-Женевьев-де-Буа, и почти все они опираются на синодик протоиерея Бориса Старка.
    На кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем есть захоронения и ярославцев, и тех, кто служил Ярославской земле. Например, князь Иван Анатольевич Куракин, предводитель дворянства Ярославской губернии в 1906-1915 годах. Отец Борис Старк отпевал его в 1950 году и упоминает его в своем синодике.

    Иван Анатольевич Куракин, из знаменитого рода князей, 29 января 1906 года в Ярославле на внеочередном губернском дворянском собрании был избран предводителем дворянства Ярославской губернии. На эту должность князь Куракин избирался подряд 4 раза, что говорит о его делах и о его авторитете. На протяжении девяти лет и пяти месяцев князь Куракин достойно нес звание дворянского предводителя. Высочайшие государственные награды – лучшее тому подтверждение. За период, что князь Куракин был дворянским предводителем, в Ярославской губернии сменились 3 губернатора. В конце апреля 1919 года князь Куракин отправился в Сибирь, к Колчаку. После падения Колчака был арестован, но в 1920 году сумел эмигрировать во Францию, где соединился семьей. Князь Иван Анатольевич Куракин был женат на графине Софье Дмитриевне Толстой, у них было пятеро дочерей и сын, местом рождения всех детей значится Ярославль.

    Вот как в своем синодике о первых встречах в Париже с князем Куракиным вспоминал отец Борис Старк: «Когда мы приходили на исповедь в скромную квартирку Владыки Евлогия, то часто вместе с нами там бывал и ходил по комнате в ожидании вызова к Святителю высокий, худощавый человек с небольшой бородкой. Я не знал его фамилии, но кто-то мне сказал, что он был то ли думцем, то ли каким-то общественным деятелем в старой России».

    Князь Куракин был рукоположён в августе 1931 года сначала в диакона, а вскоре в священники в Александро-Невском соборе в Париже митрополитом Евлогием (Георгиевским). В 1937 году отец Иоанн был возведен в сан протоиерея. Благодаря своим деловым и личностным качествам отец Иоанн быстро сделал успешную карьеру священнослужителя: в октябре 1950 года в кафедральном соборе Парижа на улице Дарю была проведена торжественная служба с хиротонией: отец Иоанн стал епископом. Предполагалось, что он будет служить в Ницце, но через восемь дней после хиротонии, 27 октября 1950 года, отец Иоанн Куракин неожиданно скончался от сердечного приступа. Буквально за несколько дней до смерти епископ Иоанн приезжал в Сент-Женевьев-де-Буа, где они с отцом Борисом Старком отслужили панихиду на могиле Владыки Евлогия. И предположить было невозможно, что вскоре отец Борис Старк будет на этом же кладбище Сен-Женевьев-де-Буа отпевать, предавая земле епископа Иоанна — князя Ивана Анатольевича Куракина, дворянского предводителя Ярославской губернии. И совсем трудно было предположить, что пройдет несколько лет, и протоирей Борис Георгиевич Старк ступит на Ярославскую землю, на которой прежде ему бывать не приходилось, но которой так самозабвенно служил князь Куракин. Именно в Ярославле найдет свой последний приют священник русского православного кладбища Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.■

    Текст: Ирина Ваганова
    Фото: Ирина Ваганова, Сергей Киселев

  • ДОМ, В КОТОРОМ РОДИЛСЯ МИХАИЛ КУЗМИН

    В октябре уходящего года мировая литературная общественность отмечала 150-летие одного из ярких ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА— Михаила Алексеевича Кузмина (1872-1936). В последние десятилетия жизни и творчеству Михаила Кузмина посвящаются международные научные конференции, его стихи переведены на языки многих народов мира. Опубликованы сотни статей и десятки книг об этом удивительном поэте, прозаике, критике, переводчике и композиторе-уроженце города Ярославля.

    Где родился Михаил Кузмин? Этот вопрос может показаться банальным. «Конечно же, в Ярославле!» – воскликнет любой знаток истории русской литературы. Да, но где именно в Ярославле родился Кузмин? Где стоял или стоит до сих пор тот дом, в котором появился на свет один из крупнейших поэтов Серебряного века? До недавнего времени ответа не было.

    В отличие от даты своего рождения – а Михаил Кузмин в разное время называл разные года: 1875 и 1877, Кузмин никогда не скрывал своего происхождения и места рождения. Точную дату рождения Михаила Кузмина — 6 октября 1872 года ( по новому стилю 18 октября) — удалось установить благодаря метрическим записям Христорождественской церкви города Ярославля. Кузмин всегда подчеркивал, что происходит из дворян Ярославской губернии. Когда некоторые авторы в своих публикациях пишут, что отец Кузмина был старообрядцем из древнего дворянского рода и служил судьей, они показывают свое полное незнание или непонимание исторических реалий конца XIX — начала XX веков. Для того времени старообрядчество и дворянство — два противоположных полюса социальной системы Российской Империи. Не мог старообрядец стать судьей Ярославского окружного суда, и не могли старообрядцы крестить своего сына в храме Рождества Христова, метрическая книга которой хранит запись о крещении Михаила Кузмина в октябре 1872 года.

    Отец будущего поэта, Алексей Алексеевич Кузмин, был членом самого первого состава Ярославского окружного суда, можно сказать, стоял у истоков судебной системы города. Он с семьей переехал в Ярославль в начале 1860-х годов и сразу поселился неподалеку от Христорождественской церкви, став прихожанином этого древнего храма. Здесь он с супругой крестил своих новорожденных детей, здесь же отпевали некоторых из них, умерших в младенческом возрасте. Территория прихода храма, расположенного близ Волжской набережной на Малой Варваринской улице (ныне улица Кедрова), была совсем небольшой: к нему относилась только современная нечетная сторона улицы, тогда как дома на противоположной стороне улицы были закреплены за приходом находившейся там Варваринской церкви.

    Поэт Михаил Кузмин. Портрет художника Константина Сомова.

    В каком же из этих домов жила семья Кузминых? Быть может, сам поэт оставил о доме какие-либо свидетельства? Родители Кузмина переехали из Ярославля в Саратов, когда Михаилу не было и полутора лет, оттого помнить ярославский период своей жизни он не мог, но наверняка слышал рассказы родных о том времени. Михаил Кузмин со своей старшей сестрой был в Ярославле проездом 20 августа 1906 года, о чем оставил запись в дневнике: «Погода прелестна, мы путешествовали по-семейному по Ярославлю, являя собой не то странствующую труппу, не то «наших за границей». Попали в какой-то шикаристый ресторан со сценой, проходили мимо дома, где я родился, мимо церкви, где меня крестили: все, говорят, такое же. Там тихий, уютный, замерший вид». Как видим, дом упомянут, но свидетельство столь лаконичное, что нанести на карту города маршрут прогулки не представляется возможным. Лишь позднее, после посещения петербургского ресторана «Яр», Кузмин записал в той же тетради дневника: «В зале, очень напоминавшей хорошие рестораны в провинции и, в частности, ярославский на бульваре, было очень холодно; редкие и добродетельные посетители слушали добросовестно какую-то садовую канитель со сцены». После этих слов становится понятно, что Кузмин с родственниками во время своей прогулки по Ярославлю обедали в ресторане Бутлера, что находился в саду при Казанском бульваре.

    В Москве были изданы воспоминания внучатой племянницы Кузмина, в которых говорится: «Они жили в Ярославле, в собственном каменном доме с большим садом». Однако во время просмотра в архиве списков ярославских домовладельцев того периода фамилия Кузминых автору этих строк ни разу не встретилась. Кроме того, можно было предположить, что в 1874 году, когда отца Кузмина перевели по службе в Саратов, он должен был продать свой ярославский дом. Но и внимательный просмотр гигантских по формату и толщине нотариальных книг, где могла бы содержаться актовая запись о продаже Кузминым своего имущества, результатов не принес. Да и сомнительно, чтобы у Кузминых был свой собственный дом. В Ярославле второй половины XIX века домами чаще всего владели купцы, мещане и разбогатевшие крестьяне.

    А если поискать искомую информацию в архивных делах, связанных со службой Кузмина-старшего? Ведь сейчас в личных делах сотрудников организаций указывается их домашний адрес. В XIX веке документы велись совсем иначе: в деле о службе члена Ярославского окружного суда А.А. Кузмина нет сведений о месте его жительства, нет таких сведений и в разнообразных списках чиновников суда, в переписке по личному составу, книге об определении и увольнении со службы чиновников суда…

    Так, на протяжении нескольких лет, раз в месяц я садился на поезд в родном Петербурге, чтобы на следующее утро прибыть в Ярославль, где в архиве меня ждала очередная стопка документов… Помимо множества фактов и свидетельств о семье Кузмина, мне удалось установить, что талантливая художница Елизавета Бём, известная, в первую очередь, как автор замечательных открыток, приходилась Михаилу Кузмину троюродной сестрой (о чем тот, кажется, не знал или, во всяком случае, никогда не упоминал). Этот и многие другие факты были опубликованы мною в научном сборнике, а потом разлетелись по бескрайним просторам интернета.

    Во время поисков дома, где родился Кузмин, я обратил внимание на усадьбу, принадлежавшую крестному Кузмина – Дмитрию Ивановичу Чистякову. Он некоторое время был сослуживцем отца поэта. Крестный Кузмина был человеком предприимчивым и оборотистым. Приобрел на Волжской набережной два соседних дома неподалеку от дома ярославского губернатора (их современные адреса – Волжская набережная, 29/2 и 31а). Эти дома стоят в непосредственной близости от церкви Рождества Христова, где крестили Михаила Кузмина. Чистяков успешно вел хозяйственные дела и в 1906-1908 годах занимал должность ярославского городского головы. Сохранились его письма ярославскому купцу и краеведу А.А. Титову. В одном из них Чистяков сообщал: «Сосед мой Иван Николаевич Соболев, кажись, затевает свадебку: все у него гости и веселие. Говорят, раздумал сын их жениться на дочери В.Ф. Холщевникова. Дай Бог ему счастья». Речь идет о владельце дома на Волжской набережной, 33. Кузмины в этих письмах не упоминаются…
    И вот через несколько лет поисков удача улыбнулась мне. В одном из хозяйственно-распорядительных документов, датируемом близко ко времени рождения Михаила Кузмина, его отец указал: «Жительство имею в г. Ярославле против церкви Варвары Великомученицы, в доме Холщевниковой».

    Так мы узнаем имя настоящей владелицы дома — Екатерины Александровны Холщевниковой. Современный адрес этого дома – улица Кедрова, 5. Но почему же внучатая племянница Кузмина утверждала, что дом принадлежал им? Объяснять это следует вовсе не ошибкой памяти мемуаристки, ведь она приводила пересказ воспоминаний бабушки, услышанный из уст матери. В результате фраза «наш дом» в значении «дом, в котором мы жили» превратилась в «дом, которым мы владели» — типичный для семейных преданий случай.

    По описям второй половины – конца XIX века на участке стоял каменный, крытый железом, двухэтажный дом и два небольших деревянных флигеля. Хозяйка с сыном жили в главном доме, часть которого сдавала в найм. Квартира, предназначавшаяся для сдачи в найм, занимала большую часть дома. Мещанка Е.А. Холщевникова приобрела его в 1861 году, а ее наследники были владельцами вплоть до национализации городской недвижимости в1919 году. Кстати, в воспоминаниях потомков владельца соседнего участка нашлись и краткие свидетельства о саде, окружавшем дом, в котором родился Кузмин.

    К сожалению, пока не удалось отыскать описаний интерьеров дома Холщевниковой в Ярославле. Но в романе М. Кузмина «Тихий страж» есть такие строки: «Устинья жила у своей тетки Анфисы Ивановны Холщевниковой в трех небольших комнатах при частной старообрядческой молельне… Узенький коридорчик с окнами в часовню давал возможность проходить из большой, темной передней в закутки Холщевниковой. Это были очень низенькие светлые комнаты, каждая по одному окну, на подоконниках которых всегда толклись жирные голуби с ближайшего рынка. Несмотря на близость молитвенного места, никаких специальных признаков особливого благочестия в этой квартире не было, и помещение походило просто на уездный дом где-нибудь на Оке или Волге, в котором можно вообразить и убийства, и долгое моленье, и смех, и песни, и щелканье больших счетов, но охотнее всего представляется бесцельное глазенье из окон, тупые думы и сонная одурь». И, хотя действие романа происходит в Петербурге, весьма вероятно, что Кузмин включил в него и описание, и фамилию владелицы ярославского дома, услышанные из рассказов матери или старшей сестры.

    Увы, в начале XXI века на тихой улице Кедрова, между уютными домиками старого Ярославля, были буквально втиснуты новые дома, что нарушило исторически сложившуюся городскую среду и вызвало вполне обоснованные протесты местных жителей. Участок бывшего сада усадьбы Холщевниковой на углу улиц Кедрова и Волкова был застроен элитным жилым домом с трехуровневыми квартирами площадью по 450 квадратных метров.

    Но фасад дома Холщевниковой сохранился до наших дней практически без серьезных изменений. Сейчас дом № 5 по улице Кедрова, остается обычным жилым домом исторического центра Ярославля. И ничто не указывает, что в нем родился один из крупнейших поэтов Серебряного века. На нем нет никаких памятных табличек, он не включен в перечень объектов культурного наследия, путеводители и краеведческие публикации не уделяют ему внимания, перед ним не останавливаются экскурсионные группы. Впрочем, теперь такое положение дел может измениться.■

    Текст: Евгений Евдокимов, историк, Санкт-Петербург
    Фото: из архива автора, Ирина Штольба

  • Ярославль славится красивыми женщинами

    Ярославль издавна славился красивыми женщинами. Но ярославских женщин отличала не только красота, о которой еще в прошлые века писали абсолютно все иностранные путешественники. Ярославны отличались особой добротой, отзывчивостью, умением сострадать, и, наверное, поэтому ярославны считались лучшими женами. И все-таки большинство историков отмечали, прежде всего, красоту ярославских женщин. Их воспевали поэты, музыканты, художники. Из-за них разорялись купцы, из-за них случались дуэли.

    Одно из первых упоминаний, весьма лестных для ярославских женщин, дошло до нас из глубины веков – из XI века. Князь Ярослав
    Мудрый, чтобы показать международное значение Древнерусского государства, выдавал замуж своих дочерей за королей европейских держав. Многие королевские дома Европы мечтали породниться с киевским князем. Одним из самых известных стал брак дочери Ярослава Мудрого Анны с французским королем Генрихом I. Анна Ярославна была образованна, грамотна и, в отличие от своего монаршего возрастного супруга, могла читать, писать и подписывала документы, тогда как Генрих, как, впрочем, и большинство европейских королей и принцев того времени, ставили лишь крестик под своими указами, да и другими документами в том числе.

    «Слух о ваших добродетелях, восхитительная девушка, дошел до наших ушей, и с великой радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом», – писал Папа Римский французской королеве Анне, урожденной ярославне.

    В первой половине XIX века в Европе были популярны книги немецкого барона Августа фон Гакстгаузена (1792-1861) – писателя и специалиста по аграрным вопросам, исследователя России. Его работы о русской крестьянской общине до сих пор актуальны и вызывают немало споров. В 1842 году барон прибыл из Берлина в Петербург, а в апреле 1843 года отправился по провинциям Российской империи в сопровождении помощника своего соотечественника и молодого русского переводчика Адеркаса, который ученому немцу был любезно предоставлен императором Николаем. Переводчику было предписано оказывать путешественнику всякое содействие в его ученых изысканиях, но вместе с тем «отстранять незаметным образом все то, что могло бы сему иностранцу подать повод к неправильным и неуместным заключениям, которые легко могут произойти от незнания им обычаев и народного быта нашего Отечества». В течение шести месяцев длилось путешествие немецкого барона по России, которую он считал «колыбелью славянского племени» и тщательно изучал все, что касается общинных отношений. За время своей поездки исследователь посетил многие районы Центральной России, Украины, Поволжья и Кавказа. Результатом поездки в Россию явился труд «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России» в трех томах. В своей работе исследователь не только подробно описывает земельные отношения в России, быт и нравы поместного дворянства, крестьянский быт, но и делится своими впечатлениями о стране в целом.

    Исследования Гакстгаузена получили признание и одобрение со стороны славянофилов, а позже и народников. Западники же всячески критиковали его взгляды за чрезмерный монархизм и «реакционность», хотя и признавали ценность фактов, содержащихся в работах ученого. Так вот, представьте себе, этот самый барон Август Гакстгаузен, ученый с мировым именем, еще в 1843 году записал у себя в подорожной: «Ярославские женщины считаются самыми красивыми во всей России».

    Знаменитому немцу вторит еще более знаменитый француз – Александр Дюма, писатель и путешественник. Автор популярных в России «Трех мушкетеров», «Графа Монте-Кристо» и других исторических романов, в 1558-1859 годах путешествовал по России. Впечатления от путешествия по России были изложены французским писателем в серии очерков, которые он напечатал сначала в парижском журнале. Чуть позднее, собранные в книгу, эти очерки выходили в Лейпциге, Париже, Брюсселе.

    В России Александр Дюма сначала наслаждался петербургским обществом и достопримечательностями столицы, потом посетил Москву и на пароходе по Волге отправился в Астрахань, оттуда – на Кавказ. Из городов Ярославской губернии Дюма подробно описал Углич, Романово-Борисоглебск и Мологу, где останавливался теплоход. Еще подробнее описана деревня Елпатьево, Переславского уезда, где Дюма больше недели жил и охотился в усадьбе камергера Дмитрия Нарышкина. А вот Ярославль знаменитому французу увидеть не удалось: пароход остановился в нашем городе ненадолго, и только Дюма собрался сойти на берег, как на борт корабля поднялись две изысканно одетые дамы. А Дюма был слаб до женской красоты. Прекрасными пассажирками оказались княгиня Анна Долгорукая и ее компаньонка. Княгиня – «женщина лет 30, очень образованная» – пригласила знаменитого француза разделить их дамское общество и пообещала рассказать французу о Ярославле все, что он захочет узнать.

    Первым делом княгиня сообщила французу, что «Ярославль славится красивыми женщинами и исключительными страстями: за два года пять молодых людей там сошли с ума от любви».
    Что здесь правда, а что слегка преувеличено, нам уже не узнать, но потомки великого француза, не зная, где именно находится в России Ярославль (знали только, что на Волге), были уверены, что именно здесь самые красивые из красивых русских женщин и живут.
    Но не только иностранцы способны были оценить красоту ярославских женщин, среди соотечественников эстетов тоже хватало. Иван Сергеевич Аксаков (1823-1886) – писатель, публицист, в 1842 году окончил училище правоведения – привилегированное учебное заведение для дворян, готовившее кадры для высшей администрации. Около 10 лет он отдал службе сначала в Министерстве юстиции, затем в Министерстве внутренних дел. Бывая по делам службы в разных городах Российской империи, он два раза в неделю, по почтовым дням, писал родным. В письмах много самых разнообразных сведений о русской провинции, торговле и ремеслах, быте и нравах сословий. В мае 1849 года И. С. Аксаков получил от министра внутренних дел командировку в Ярославль для ревизии городского хозяйства.

    21 ноября 1849 года Аксаков пишет из Ярославля родным в Москву:
    «Обедал я на прошедшей неделе у одного богатейшего купца, аристократа между купцами, Пастухова. Это был третий обед, данный по случаю свадьбы его родной племянницы, вышедшей замуж за одного молодого купца. Я первый раз обедал на купеческом обеде с дамами. Немногие старушки были в кичках, остальные одеты по последней парижской картинке, decolletees {С глубокими вырезами у шеи в женском платье (фр.).}, и все нисколько не жеманны и не робки, а страшные кокетки. Молодая – красавица. После обеда, кончившегося довольно поздно, через час начался бал. Все это пустилось плясать; танцы, до которых особенные охотницы купеческие барышни и дамы, – это польки, галопы и вальсы. Кавалеры – молодые же купцы, в английских фраках, завитые!»

    В Ярославле модно одевались не только дворянки и купчихи, но, как становится известно из писем того же Аксакова, и крестьянки! Из письма от 5 июня 1849 года:
    «В Ярославской губернии, чрезвычайно заселенной, берега ее усеяны деревнями, и белые, каменные церкви беспрестанно виднеются. Верстах в 5 от Ярославля — Толгский монастырь. Дорогою я заметил целые толпы разодетых пешеходов и пешеходок, и, по расспросам, узнал, что это крестьяне и крестьянки, спешившие в какое-то село на праздник.

    Крестьянки все в штофных немецких платьях, с кичками на головах, не закрывающими однако же волос. Некоторые из них несли башмаки и чулки, а сами шли босиком с тем, чтоб, подходя к селу, обуться и явиться со всею чинною важностью… Впрочем, полный костюм и верх самодовольного торжества составляет модная шляпка. Сестра Мечеходовского, моего помощника, как рассказывал он мне, на днях зашла в Ярославле в модный французский магазин m-me Gerard; там встретила она двух крестьянок, очень плохо одетых, по-русски однако же, которые торговали французскую шляпку и наконец купили ее за 10 целковых. «Нет, – говорила одна, которая купила для себя эту шляпку, – Акулина или Прасковья Сидоровна теперь не будет мне колоть глаз своей шляпкой».

    То ли классики литературы тому виной, то ли в реальности ярославны выделись среди других русских женщин, но в Х1Х веке ходил даже такой анекдот. Однажды известный военный, казачий атаман, герой войны 1812 года Матвей Платов побывал с визитом в Англии и привез себе оттуда полюбившуюся английскую мисс. Его приятель, поэт и герой войны 1812 года, Денис Давыдов, не без мужского сарказма спросил: с чего это вдруг?! И бравый генерал, который был лично знаком с Екатериной Второй, Александром Суворовым, Михаилом Кутузовым, Наполеоном и другими сильными мира сего того времени, так ответил поэту: «Она добрая душа и девка благонравная. К тому же такая белая и дородная, что ни дать, ни взять ярославская баба». В любовных обычаях так и завелось: английских и прочих «мисс» по эталонным ярославским женщинам стали измерять.

    «Есть женщины в русских селеньях с спокойною важностью лиц, с красивою силой в движеньях, с походкой, со взглядом цариц…» – писал поэт Некрасов. И весь мир знает благодаря поэту, что русская женщина и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Но не все знают, что именно ярославна стала прототипом бессмертной русской женщины, помогла поэту создать образ красивой и сильной женщины, которой восхищается весь мир. ■

    Текст: Ирина Ваганов
    Фото: Академия Пастухова, yarwiki.ru

  • ОТ ЛЮБВИ ДО ТЮРЬМЫ… Неслучившийся роман английского инженера и ярославской прядильщицы

    За несколько лет до революции 1917 года на Ярославскую Большую мануфактуру, оснащенную английскими ткацкими станками, приехал инженер из Англии. И… влюбился в одну из фабричных девушек. Вернувшись на родину, не терял надежды создать семью с ярославской прядильщицей. Писал ей письма, звал к себе. Она эти письма увидела один-единственный раз. В подвале «серого дома»…

    Могла бы жить в Англии

    Мы знаем только имя героини этой истории. Ее звали Александра Елисеевна Голосилова. Долгое время она хранила в тайне все случившееся. Но как-то однажды сказала своей внучке: «А ведь я могла бы жить в Англии…» И рассказала, как все было. Спустя несколько десятилетий, внучка, Валентина Николаевна Блинова, пересказала эту историю нам. Имени влюбленного англичанина в ее памяти, к сожалению, не сохранилось…

    Александра Елисеевна Голосилова всю жизнь проработала на фабрике – сначала это была Ярославская Большая мануфактура, в советское время – комбинат технических тканей «Красный Перекоп». Вспоминая свою жизнь при царе, она часто говорила внучке: «Валя, ты никогда не будешь жить так хорошо, как мы жили! Вот у тебя одно пальто, ты в нем и в магазин, и в театр, и на работу – все в одном. А у меня было 3 пальто! В одном я ходила на работу, в другом – на танцы, а в третьем – по магазинам!» На Ярославской Большой мануфактуре Шура Голосилова работала простой прядильщицей…

    – Она была очень симпатичная, – показывает старый фотоснимок своей бабушки Валентина Николаевна. – И одевалась очень хорошо, вкус у нее был. Вообще, многие девушки одевались в то время неплохо. Покупали и готовые вещи, и сами шили – кто умел. В доме бабушки тоже была швейная машинка «Зингер», ножная. Правда, моя бабушка могла сшить разве что совсем простую рубашку или одеяло простегать. А платья она покупала в магазине, иногда что-то заказывала у портнихи.
    Когда перед революцией на фабрику приехали английские инженеры, один из них сразу обратил внимание на молодую, симпатичную девушку. Сначала, проходя мимо, просто долго смотрел на нее. А потом, как-то в перерыве, подошел познакомиться.

    – Очевидно, разговаривали они по-русски: бабушка ни одного иностранного языка не знала, – рассказывает Валентина Николаевна. – По ее словам, этот инженер был очень симпатичным. Не скрывал, что женат. Но у них с женой не было детей. И он предлагал моей бабушке: «Давай поженимся! Ты мне очень понравилась. С женой я разведусь – и поженимся. Я хочу, чтобы у нас с тобой были дети». Но для нее в Англию поехать… В то время это было все-таки сложно для простого человека. Тем более у нее, как я понимаю, уже был кто-то, с кем она встречалась здесь, в Ярославле.

    Четыре дня в одиночной камере
    Александра Голосилова родилась в 1893 году в деревне Колотовые Вологодской губернии. Необычное название деревни связано, вероятнее всего, с основным родом занятия ее жителей – маслоделием. У отца Шуры было очень редкое имя – Кельсий. Так что отчество у нее на самом деле – Кельсиевна. Причем в метрической книге именно оно и указано. Но в советское время в паспорте записали «Елисеевна» – возможно, потому, что так было понятнее на слух и проще в написании.
    Голосиловы происходили из простых крестьян. В поисках лучшей доли семья однажды перебралась в Ярославль.

    – В каком году это случилось и почему именно сюда они решили приехать, я не знаю, как-то разговора об этом не было, – вспоминает Валентина Николаевна. – Знаю только, что устроились они здесь очень хорошо, довольны были. Бабушка училась в школе в Ярославле, 3 класса окончила, и по тем меркам это считалось образованием на уровне 7-летней школы. Она всегда много читала. И очень красиво писала. Ей предлагали дальше учиться, но нужно было помогать родителям, как я понимаю. И бабушке пришлось идти работать. В каком возрасте она пришла на фабрику – не знаю. Документов не сохранилось.

    Как рассказывала Александра Елисеевна, на Ярославской Большой мануфактуре в начале ХХ века рабочий день длился 10 часов. Но был довольно продолжительный обед, работниц отпускали домой, и за время перерыва они успевали и сами пообедать, и детей накормить, и что-то по дому сделать. Потом женщины возвращались в цеха и дальше продолжали работать. При этом не возбранялось отвлечься, выпить чаю.
    – По рассказам бабушки, жилось простым рабочим очень неплохо, – отмечает Валентина Николаевна. – Она говорила так: лентяям, кто не хотел работать, вот тем на фабрике не нравилось, да они долго и не задерживались.

    Жила Александра в одной из казарм для рабочих, которые называли корпусами. Фабричных селили в большие комнаты по 2-3 семьи. «Перегородкой» служили марлевые занавески. Из марли их делали, чтобы свет из окна проникал в глубь комнаты – окно-то в помещении было одно на всех.

    В советское время Александре Елисеевне досталась отдельная комната размером в 13 квадратных метров в корпусе, который строился для инженерного состава фабрики. Здесь Шура Голосилова прожила до конца дней. Сначала с мужем и дочерью, после – с дочерью и внучкой, а затем – уже только с внучкой.
    – Она была очень верующей, ходила в церковь постоянно. Мои родители даже венчались, хотя подобное запрещалось в то время. Ну, они, конечно, не афишировали это событие, – замечает Валентина Николаевна. – Бабушка воочию видела царя и царицу. В 1913 году, когда отмечалось 300-летие Дома Романовых, Николай II с семьей приезжал в Ярославль.

    Ехали они в открытой карете. И бабушка рассказывала, что встречали их… ну вот как Терешкову! Она, кстати, всю жизнь считала, что царя свергли безбожники, и, хотя была вне политики, не принимала революционные идеи. В тот день, когда меня должны были принимать в пионеры, она плакала: в безбожную организацию внучка вступает…
    Очевидно, к советской власти Александра Елисеевна относилась без всяких симпатий еще и потому, что чуть было не оказалась в местах заключения в 1918-м.
    Сразу после революции иностранные специалисты, работавшие на Ярославской Большой мануфактуре, уехали из Ярославля. Но влюбленный в Шуру английский инженер верил, что у романа может быть счастливое продолжение.
    – Он писал бабушке письма из Англии. Что, мол, давай приезжай, у вас там такие беспорядки, неизвестно что, а здесь ты будешь жить в достатке, с женой я разведусь… – рассказывает Валентина Николаевна.
    Всего было 4 письма. Которые адресату не доставляли. Иностранная корреспонденция, видимо, прямиком направлялась в отделение НКВД – всем известное в Ярославле как «серый дом». И однажды Александру Голосилову вызвали туда. Дали прочитать все 4 письма. А после начались допросы. Чуть ли не в шпионаже заподозрили! Добивались признательных показаний. Продержали несколько дней в темной камере, в одиночке. Но повезло: попался не глупый и не подлый следователь, который понял, что перед ним обычная работница с фабрики и ей не в чем сознаваться. Женщину отпустили, предупредив, чтобы никаких попыток переписываться, никаких контактов не было. Письма от влюбленного английского инженера Александре, конечно, не отдали.

    Ни одной фотографии мужа
    Возможно, Александру Елисеевну не коснулись репрессии еще и потому, что к моменту допроса у нее уже была семья.
    – У бабушки в 1918 году родилась дочь – моя мама, Зоя Ильинична, – рассказывает Валентина Николаевна. – Мама окончила педучилище, работала учителем начальных классов. А во время войны ее отправили на трудовой фронт, в городок Буй, там проходила линия обороны. Они рыли окопы, иногда по пояс в воде работали, попадали и под обстрелы. Там мама подорвала здоровье. И в 40 лет ее не стало. У моего отца была в то время другая семья. И мы с бабушкой стали жить вдвоем.
    На тот момент Вале было всего 11 лет. Одна из учительниц, подруга мамы, предлагала взять девочку на воспитание, даже удочерить. Но бабушка сказала: «Нет, я воспитаю свою внучку сама».

    Из-за ухудшения здоровья Александра Елисеевна уже работала не прядильщицей, а курьером на комбинате «Красный Перекоп». И внучку устроила работать на фабрику, когда той исполнилось 15 лет. Позже Валентина закончила школу рабочей молодежи. Устроилась работать в библиотеку и заочно училась в Институте культуры в Москве. По образованию Валентина Николаевна Блинова — библиотекарь-библиограф высшей квалификации.
    – С бабушкой мы жили очень хорошо, – вспоминает Валентина Николаевна. – Ее очень любили мои друзья. И в корпусе все по-доброму к ней относились. Бабушка была очень гостеприимная! Если кто пришел, она обязательно стол накроет, ну хоть просто чай и конфеты или печенье. Обязательно угощала. Очень хорошо готовила. Пироги печет – к ней идет весь корпус: «Шура, дай твоего пирожка!»

    Александра Елисеевна ушла из жизни в 1971 году, в 78 лет. Среди сохранившихся в семье фотографий нет ни одного снимка ее супругов. А замужем она была трижды.
    – Мне она рассказывала только, что последний муж человек был хороший, жили они неплохо, – говорит Валентина Николаевна. – А потом у него обнаружили какую-то болезнь. Что именно, он не говорил. И как-то однажды утром он встал, поел, оделся и сказал: «Шура, я ухожу, чтобы ты со мной не мучилась». И ушел. И всё. И не известно даже куда.
    Почему не сохранилось ни одной фотографии супругов Александры Елисеевны – уже никто не ответит. Возможно, она просто не хотела хранить эти снимки. Наверное, так и не смогла забыть того английского инженера, история любви с которым все-таки не сложилась…■

    Текст: Лора Непочатова
    фото: из семейного архива Валентины Блиновой

  • Здравствуй, праздник Новый год!

    В России до революции 1917 года главным праздником было Рождество Христово, которое отмечалось широко и с размахом. А Новый год стали отмечать с 1700 года, когда Петр Первый, горевший желанием сделать из России европейскую державу, издал Указ, согласно которому новый год начинался 1 января. До этого, с 1492 года по 1699 год, новый год в России начинался 1 сентября, а еще раньше – 1 марта, что совпадало с началом весны, пробуждением природы и, по мнению народа, было и понятно, и оправданно. Петр Первый не только изменил дату начала года, но и указал, как праздновать.

    Главный символ праздника
    Петр I повелел сделать главным символом праздника елку, и 20 декабря 1699 издал Указ, который предписывал украшать хвоей к Новому году дома, улицы и дороги: «По знатным и проезжим улицам, у ворот и домов, учинить некоторые украшения из древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых, чинить стрельбу из небольших пушек и ружей, пускать ракеты и зажигать огни. А людям скудным каждому хотя бы по древу или ветке на вороты поставить». После смерти Петра I эта традиция быстро исчезла, лишь владельцы петербургских кабаков свято чтили заветы Петра, украшая питейные заведения елками.

    Возрождение новогодне-рождественской елки в России связывают с именем Николая Первого и его супруги Александры Фёдоровны, которые пытались Новый год из светского праздника сделать семейным. Постепенно появляются и особые новогодние традиции. Например, украшать елку, вешать на нее маленькие подарки, чтобы каждый ребенок мог снять с елки и унести с собой то, что ему понравилось. Все больше укрепляется традиция наряжать елку под Новый год всей семьей, с детьми.

    Чем ярославцы украшали новогодние елки? Это были картонные игрушки, стеклянные шары, флажки, свечи, различные фигурки животных. Игрушки уже продавались в магазинах, на все вкусы и разные кошельки, как по отдельности, так и наборами, что было выгоднее по цене.

    Сначала предновогодних застолий не устраивали, ложились пораньше спать, чтобы пораньше встать и найти под елкой подарки. Новогодние празднества начинались 1 января. Но уже к началу ХХ века в Ярославле, вслед за Москвой и Петербургом, становятся популярны и предновогодние гуляния, которые обычно заканчивались к утру. 1 января одни ярославцы спешили нанести новогодние визиты не только родным и близким, но и обязательно наведаться к начальству с поздравлениями и подарками, а другие возвращались праздновать с семьей. Когда приходили гости, не было принято накрывать на стол и потчевать гостей разными яствами, обычно подавали чай с чем-то сладким. Стол накрывался для семьи и близких.

    Постепенно в Ярославле складывались свои новогодние традиции. Заманчивыми огнями повсюду сияли витрины магазинов, а «под новый век» – 30 декабря 1900 года – на ярославских улицах впервые зажглись и электрические фонари. Особенно ярко были освещены катки, собиравшие в дни новогодних торжеств всех от мала до велика. Центральным катком считался каток Бутлера на Казанском бульваре, где играл духовой оркестр, в праздничные дни каток вмещал более тысячи ярославцев. А вообще, к Новому году в Ярославле заливалось множество катков, которые были любимым местом встреч и свиданий, особенно молодежи. Это было модно и престижно, и по-светски. Катание на коньках оставалось любимым зимним развлечением ярославцев и после праздника. Особенной популярностью пользовались катки на Вознесенских прудах (ныне перекресток ул. Свободы и ул. Чайковского) и уже упоминавшийся каток Бутлера на Казанском бульваре. Каждый выходной, если мороз не превышал 10 градусов, здесь играла музыка, нередко устраивались «иллюминации». Билет на каток стоил 25 копеек – это фунт (0,4 кг) сыра или пуд (16 кг) картошки. Санки были популярны у юных ярославцев, а вот лыжи считались у ярославцев «барской причудой», хотя время от времени за городом проходили лыжные «гонки», устраивавшиеся обществом велосипедистов.

    Другим новогодним развлечением ярославцев были ледяные горы и горки, качели и карусели. Но постепенно самым популярным аттракционом становятся ледяные горки. Во всем мире такие горки называются «русскими», и не случайно. В России подобное развлечение появилось еще в ХVII веке. Горки строились из дерева высотой 25 метров и с наклоном под углом 50 градусов, а скользящая поверхность была покрыта льдом.

    От Казанского бульвара до Волжской набережной
    У каждого сословия были свои развлечения и свои новогодние традиции. Проводились праздничные елки для рабочих и их детей, самые известные – на Ярославской Большой мануфактуре, Норской мануфактуре и табачной фабрике Дунаева. Мещане обожали новогодние катания на лошадях в центре города, любимые маршруты: Духовская, Рождественская, Ильинская, Пробойная и Дворянская улицы. Купеческая молодежь обожала скорость и лихачила на резвых тройках, распугивая горожан. Открывались народные гулянья и ярмарки. Прямо на улице можно было насладиться балаганными кукольными представлениями. Позднее появились цирковые представления и даже синематограф на Сенной площади. В воспоминаниях ярославцев сохранились новогодние представления и столичных «звезд» – циркачей и фокусников. Так, в 1906 году всех покорило фаер-шоу «Король огня», представленное на Казанском бульваре неким Тотоном.

    Интеллектуальная ярославская публика под Новый год спешила в городской театр, который по случаю праздника работал «в три смены». Последний спектакль 31 декабря заканчивался за полчаса до полуночи, и зрители вместе встречали наступающий год под аплодисменты и звон бокалов.
    Другой ярославской традицией были гулянья. Празднично одетые семьи обожали, что называется, себя показать и других посмотреть. Прогуливаться было принято и в праздничные, и выходные дни. Жены «выгуливали» своих мужей, свои наряды и украшения. Любимым новогодним маршрутом был променад по Казанском бульвару, который тянулся от театра к набережной Волги, мимо ресторана Бутлера под звуки военного оркестра.
    Любили в Ярославле и маскарады. Костюмы можно было придумывать самые смелые, в приглашениях особо оговаривалось, что фамилии гостей на входе спрашиваться не будут, а вот маскарадный костюм – это пропуск на бал.

    Ярославские дворяне и чиновники высшего уровня тоже нередко устраивали благотворительные балы и собрания. Но постепенно ярославский Новый год все больше становится семейным праздником, отмечать которой стремились в кругу семьи. Хотя по примеру столичной аристократии ярославская элита все чаще начинает отмечать Новый год в ресторанах. Купцы, по причине своей практичности и привычке экономить, предпочитали домашние застолья со всеми домочадцами и украшенной дома елкой. Богатые купцы садились за общий стол со своими служащими, угощая их вином, закусками и чаем. Зажиточные горожане приглашали в гости родственников и знакомых. Иногда даже нанимали музыкантов.

    Новогодний стол в большинстве семей был относительно скромным, не то что в Рождество. Обилие закусок на столах, конечно, зависело от достатка хозяев. Особенностью ярославской кухни было большое количество мучных блюд. Ценились капуста, соленые огурцы. Фрукты даже в купеческих семьях появлялись по большим праздникам – на Рождество и Пасху. Популярностью пользовалась свежая и соленая рыба. В литературе тех лет часто упоминаются куры, гуси и зайцы, приготовленные на вертеле. Широко использовались студень, рагу из бараньей грудинки и репы.

    Молодое поколение ярославцев, независимо от социального статуса, предпочитало на Новый год собираться вместе. Одни, облачившись в лучшие костюмы, фланировали по центральным улицам, другие, собравшись за красным вином или водкой, встречали Новый год с «протяжными песнями», играми и танцами, среди которых особенно популярны были кадриль, лансье и знаменитый казачок.

    Одним словом, ярославцы исполняли царский Указ, который строго предписывал «января же в первый день, в знак веселия друг друга поздравляти с новым годом и столетним веком… и по знатным домам из небольших пушек, у кого есть, и из мелкого ружья учинить трижды стрельбу, и выпустить несколько ракетов, сколько у кого случится…»
    И то, что мы сейчас Новый год празднуем неделю, а то и то и целых две, тоже, оказывается, было замыслом Петра Первого: он требовал, чтобы праздновали встречу нового года целую неделю, чтобы всю неделю двери домов были распахнуты и перед гостями, чтобы ночью была зажжена праздничная «иллюминация» из костров прямо на улицах, а дома велено было украшать плошками с горящим маслом и – на европейский манер – ставить во дворах еловые или сосновые деревья.

    Новогодние традиции, заложенные Петром, сохранились до наших дней. Однако в 1918 году в празднование «новолетия» уже были внесены коррективы. Новая реформа привела Россию к общемировому календарю. С тех пор у нас существует гражданское исчисление и церковное. Так появился старый и новый стили, а вместе с ними и удивительный праздник с парадоксальным названием «Старый Новый Год».

    Ярославские гадания и приметы на Новый год
    На Новый год было принято опутывать веревками ножки стола, за которым собиралась вся семья. Считалось, что это поможет сохранить всю семью в полном составе. И яства на столе не иссякнут – будет полон ими дом в течение всего года.
    Если на Новый год надеть что-нибудь новое, то год будет удачным.
    Если в первый день нового года торговец отдаст товар первому встречному покупателю очень дешево, то весь год будет удачная торговля. ■

    Текст: Анастасия Крестовская
    Фото: zen.yandex.ru, yandex.ru, pikabu.ru

  • Другой Некрасов

    10 декабря 2021 года исполнилось 200 лет со дня рождения великого русского поэта Николая Алексеевича Некрасова (1821-1878), имя которого давно стало одним из брендов Ярославской земли.

    Пожалуй, ни один из классиков русской литературы ни до, ни после смерти не вызывал столько противоречивых мнений и оценок, как Некрасов – от безоговорочного восхищения до категоричного неприятия. Некрасов прошел испытание бедностью и искушение богатством, и история его успеха достойна не меньшего восхищения, чем его поэтический дар. Начав свою литературную карьеру в петербургских трущобах, через несколько лет упорного труда он становится известным литератором и состоятельным человеком. 35-летний поэт Некрасов встает во главе литературной столицы, он – влиятельная персона в Петербурге, член аристократического Английского клуба, редактор лучшего в России демократического журнала «Современник», любимец радикально настроенной молодежи, друг высоких сановных особ. Он азартный охотник, удачливый игрок, и он всегда в окружении богемных друзей и красивых женщин. Как состоятельный человек, Некрасов может позволить себе многое, например, купить за огромные деньги одну из самых дорогих усадеб в Ярославской губернии – родовую усадьбу князей Голицыных в Карабихе, и не просто князей, а бывшего губернатора Голицына.

    Охотник
    В одном из недавних номеров «ЭК» мы рассказывали о любимых женщинах поэта – его музах. Но страстным был Некрасов не только в любви, но и в других своих увлечениях. Самой большой страстью поэта была охота. К охоте с раннего детства будущего поэта пристрастил отец, научил сына уверенно держаться в седле, метко стрелять и чувствовать след зверя. Благодаря отцовскому воспитанию, Некрасов, даже будучи больным, мог обуздать любую лошадь, мог попасть в монету на лету из двустволки и в одиночку пойти на медведя, о чем в Петербурге ходили легенды. Именно охота воспитала в будущем поэте сильный характер и железную волю и помогла добиться в жизни всех поставленных целей. Многие современники отмечали, что Некрасов в городе и на охоте – это два разных человека. В столичной суете – тщеславен, капризен, мрачен. В деревне, в лесу – прост, искренен, жизнерадостен. В охоте Некрасов черпал вдохновение, находил героев, тщательно выспрашивал крестьян об их жизни и не выпускал из рук блокнотик с карандашом. Некрасов щедро одарял деньгами сопровождавших его на охоте крестьян. У Николая Алексеевича были любимые охотничьи места в Костромской, Ярославской, Владимирской, Петербургской и Новгородской губерниях. И каждое место охоты Некрасова – как место силы поэта. И все-таки Грешневские окрестности, где прошло его детство и где охотничьим тонкостям учил его отец, навсегда остались самым любимым местом охоты поэта:
    Я посещал Париж, Неаполь, Ниццу,
    Но я нигде так сладко не дышал,
    Как в Грешневе. За перелетной птицей
    Гонюсь с ружьем, а вольный ветер нив
    Сметает сор, навеянный столицей
    С души моей. Я духом бодр и жив,
    Я телом здрав, я мыслю, я мечтаю…

    Об охотничьей страсти поэта говорила и его петербургская квартира: в прихожей гостей встречал егерь в охотничьей одежде с зелеными обшивками и громадная медведица с двумя медвежатами. Медведица стояла на задних лапах, опираясь на дубину, и Некрасов с гордостью указывал на нее как на трофей одного из своих самых рискованных охотничьих подвигов. В комнатах, в огромных шкафах, красовались штуцера и винтовки: Некрасов любил хорошие ружья и знал в них толк. У него был целый арсенал ружей – английских, бельгийских, французских. На шкафах – чучела птиц и зверей. Предметом особой гордости поэта были его охотничьи собаки – пойнтеры, которые в столичной квартире чувствовали себя свободно и уверенно, потому что хозяин в них души не чаял. Оскар, Раппо, Фингал, Нелька, Кадо – почти каждая из собак была воспета поэтом, всех их Некрасов страстно любил. Он сам наблюдал за их воспитанием, а любимцев даже кормил со своей тарелки и давал им куски с вилки.
    В июне 1857 году Некрасов привез из Англии дорогого щенка – крупно-крапчатого пойнтера, которого назвал Нелькой. Когда он вез Нельку из Англии, щенок умудрился выпрыгнуть из окна поезда и повредил лапки. Всю дорогу Некрасов выносил его на воздух на руках, а в Дерпте повел в «скотоврачебную клинику». Однако Нелька держалась молодцом, что поэта и умиляло, и восхищало. Некрасов писал Тургеневу о Нельке: «Славный характер у собаки! Нельзя ее не полюбить…». Пока Нелька подрастала, Некрасов охотился с пойнтером Фингалом. Он не мог нахвалиться умом и хорошим характером Фингалушки. Но главное, поэт запечатлел своего любимца и в стихотворении «На Волге», и в знакомой всем нам с детства поэме «Крестьянские дети».

    Другой любимый пес поэта – черный пойнтер Кадо досаждал собратьям Некрасова по перу. Некрасов не просто любил, он обожал своего несравненного Кадо и позволял ему буквально все. На знаменитых обедах, которые Некрасов устраивал раз в месяц в честь выхода журнала «Современник», Кадо разрешалось вскакивать на стол и прохаживаться по нему. Кадо не просто шел по столу, он выбирал с тарелок гостей лакомые кусочки, а потом лакал воду из хрустальных кувшинов. Не всем это нравилось, но все терпели. Отдельно для Кадо обязательно подавалась жареная куропатка, и он не спеша, спокойно съедал ее на дорогом персидском ковре или на шелковой обивке дивана. Аккуратист Гончаров, отличавшийся щепетильностью, приходил в ужас и всегда старался запомнить, где остаются эти жирные пятна, чтобы случайно на них не сесть. Но больше всех от Кадо доставалось Салтыкову-Щедрину. Пес отличался веселым и легким нравом и, в принципе, на гостей никогда не лаял, исключением были цензоры и Салтыков-Щедрин. Сатирик был человеком угрюмым, и пойнтер его откровенно не любил. Когда Щедрин приходил к Некрасову, то во избежание недоразумений Кадо запирали в другой комнате. Однажды Некрасов созвал внеурочное совещание редакции, на которое пришел и Щедрин, а Кадо в спешке забыли закрыть в другой комнате. Пользуясь счастливым случаем, Кадо пробрался в прихожую, нашел среди прочих шинелей именно шинель сатирика – умнейшая была собака! – и отгрыз у нее полполы! В итоге Некрасову пришлось покупать Щедрину новую шинель, а Кадо даже выговора не получил.

    Самой дорогой собакой Некрасова был Оскар. Лакей Некрасова Василий, который выгуливал собак или, как тогда говорили, «вываживал», называл пойнтера Оскара капиталистом, поскольку был уверен, что хозяин непременно положит на имя собаки деньги в банк: Некрасов это утверждал каждый вечер. С Оскаром было связано много легенд, и не ясно, что правда, а что вымысел. По одной из версий, Некрасов купил его щенком за 700 рублей. А по другой версии, Оскара щенком прислал король одного европейского государства какому-то «значительному» в Петербурге генералу, который и подарил его Некрасову. Однажды во время охоты в Грешневе Оскар пропал. Искали сутки, двое, трое – нет. Егерь поэта Кузьма Солнышков с ног сбился, разыскивая Оскара. И вдруг на третью ночь кто-то царапается в дверь. Открыли тут же, а там Оскар стоит и держит в зубах кошелек. А в кошельке 600 рублей! Где Оскар взял этот кошелек, никто так и не узнал. Будто бы Николай Алексеевич подавал объявления и все ждал, что владелец кошелька объявится. Деньги лежали нетронутыми 10 лет.

    Последней собакой Некрасова был тоже пойнтер, звали ее Кирюшкой. Некрасов с ней уже не охотился. Но зато Кирюшка вместе с поэтом всегда спускалась в типографию, которая находилась во дворе дома. Некрасов шел проверять, как печатается журнал, и вместе с ним всегда шел рядом пойнтер Кирюшка. Когда Некрасова не стало, Кирюшка пришла в типографию, там и осталась жить рядом с печатным станком, который продолжал печатать стихи Некрасова.

    Игрок
    Помимо охотничьей страсти, унаследовал от отца поэт и любовь к картам.
    Отец мой был охотник и игрок,
    И от него в наследство эти страсти
    Я получил – они пошли мне впрок.

    Страсть к игре была реально наследственной в роду Некрасовых. Отец поэта так рассказывал сыну родословную: «Предки наши были богаты. Прапрадед ваш проиграл семь тысяч душ, прадед — две, дед (мой отец) — одну, я — ничего, потому что нечего было проигрывать, но в карточки поиграть тоже люблю». А вот Николаю Алексеевичу удалось переломить судьбу, и игра стала для Некрасова источником дохода. Некрасов играл с холодным, точным расчетом. Многие писатели пробовали ему подражать, но увы! Лев Толстой даже дом в Ясной Поляне проиграл в карты, а потом в дневнике каждый день писал: «Не играть в карты, не играть в карты!» А Некрасов никогда не терял ни воли, ни разума, умел вовремя остановиться, был прагматичен и расчетлив, с ним боялись играть.

    Некрасов ежегодно откладывал для игры до 20 тысяч рублей, а затем, играя, увеличивал эту сумму в 3 раза. Секрет его успеха был довольно прост. Во-первых, Некрасов играл не в азартные, а в коммерческие игры, выигрыш в которых зависит не столько от удачи, сколько от мастерства игрока. Во-вторых, он выработал для себя простые принципы физической подготовки к серьезной карточной игре: обязательно хорошо выспаться, принять ванну, причем в воду «для бодрости» необходимо добавить ром.

    Существенным источником дохода карты для Некрасова становятся примерно с 1852 года: с этого времени он играет только в Английском клубе, в кругу людей очень состоятельных, среди которых были первые сановники империи. Эти люди не были мотивированы на выигрыш, они садились за карточный стол только ради приятного времяпрепровождения; проигрыш даже очень значительной суммы не был для них трагедией. Некрасов быстро понял, что люди такого психологического склада играют рассеянно и не могут эффективно противостоять умному и сосредоточенному противнику. Но в члены Английского клуба Некрасов был принят только в 1854 году, а до этого играл там «по записи».

    Часто из Английского клуба Некрасов с гостями ближе к ночи приезжали к нему домой, чтобы продолжить игру. Как объяснял он своей гражданской жене Авдотье Панаевой, в клубе они не хотят играть в большую игру – потом по городу пойдут разговоры, кто сколько выиграл, кто сколько проиграл. Начинали играть в 12 ночи и заканчивали в 2 часа другого дня. Какие ставки велись, можно судить по такому эпизоду: Василий, лакей Некрасова, однажды после игры под столом поднял пачку сторублевых ассигнаций в тысячу рублей. Хозяина этих денег так и нашли, и все единодушно решили, чтобы Василий взял эти деньги себе. В компании были люди, занимавшие высокие государственные посты. Часто чей-нибудь лакей ждал своего барина с платьем, чтобы тот мог переодеться у Некрасова, так как тот приезжал прямо с придворного бала.

    Постепенно Некрасов разрабатывает свой кодекс игры:
    ∙ никогда не испытывать судьбу: если в одной игре не везет, нужно переходить на другую
    ∙ расчетливого, умного игрока надо брать измором
    ∙ перед игрой надо посмотреть партнеру в глаза: если он взгляда не выдержит, игра ваша, но если выдержит, то больше тысячи не ставить
    ∙ играть только на деньги, которые отложены заранее именно для игры.

    Выигрышам Некрасова завидовал весь Петербург. Случалось, конечно, и проигрывать, но общий счет был всегда в его пользу. Один только министр финансов Абаза проиграл Некрасову в общей сложности более миллиона франков. Весьма крупную сумму проиграл ему генерал-адъютант Адлерберг, министр Императорского Двора и личный друг Александра II. Деньги, выигранные в карты, Некрасов тратил не только на застолья и хоту, но и на журналы, которые издавал: «Современник», затем «Отечественные записки». Иногда говорят, что Некрасов и Карабиху выиграл в карты, но это неправда: Карабиху Некрасов купил, а вот Грешнево, которое было отобрано за долги деда поэта, Некрасову удалось вернуть благодаря выигранным в карты деньгам. ■

    Текст: Ирина Ваганова
    Фото: Ирина Штольба и zen.yandex.ru