Праздники, праздники… «А чево такова… Наливай, да пей!» И вот тут мы сталкиваемся с тем, что праздничный Ярославль до революции был не совсем тем, к чему мы привыкли сейчас. Проблема была в том, что в праздничные дни работа заведений от магазинов до всякого рода пивных лавок была ограничена: с 10 утра до 14 дня. Вот как хотите, но в этот «отрезок» успейте сделать «бизнес». И все было бы ничего, если бы не желание ярославских гласных (то есть городских депутатов) и вовсе запретить любую коммерческую работу на праздники. И это было решено весной 1909 года. Праздник! Всем гулять, то есть работать запрещено вообще! Оторопелые владельцы магазинов и лавок еще долго оспаривали это решение. Тем более что для праздников оное иногда преподносило неприятные сюрпризы.
Неожиданно Масленица 1911 года выдалась трезвой. Дело в том, что отмечалось 50-летие отмены крепостного права (19 февраля 1861 года), торжества были приравнены к государственному празднику, а потому все питейные заведения оказались закрыты. Когда ярославский обыватель осознал, что большую часть масленичной недели ему придется провести совершенно трезвым, то он матерно охнул и не на шутку расстроился: «По какому праву!» – «Не ершись, министры запретили». – «Какие еще министры?» – «Какие еще министры бывают. Обыкновенно – питерские. Сошлись и говорят: по случаю 50-летия празднования освобождения, чтобы не давать никому водки». – «А если я желаю праздновать с водкой, так как я без водки скучный человек?» – «Потерпишь пару дней. А водки достать негде». – «Негде? Шалишь! Нам без водки даже никак невозможно. Хочешь, я прямо сейчас тебе стаканчик поднесу?» – «Да где же ты ее возьмешь?» – «Где возьму – это мое дело».
Ярославцы же, что посообразительнее, сразу же заполонили трамваи и устремились на вокзалы. Казалось, пьющий обыватель во чтобы то ни стало хотел покинуть город. Но все объяснялось просто: на привокзальные буфеты не распространялись никакие ограничения. В одночасье очередь в закусочные, не находившиеся на «трезвом положении», становилась в десятки раз больше, нежели в железнодорожные кассы.
Но были в Ярославле и иные праздники. Хотя, казалось бы, и похожие на все общероссийские, но лишь отчасти. Взять в качестве примера Семик. С одной стороны, у нас это был сугубо детский праздник. Проходил он во всех скверах. Очевидец описывал: «Играет музыка. Расставлены лари. Здесь и квас, и игрушки. Дети гуляют, слушая музыку, подобно взрослым». Но куда более интересно выглядел Семик на окраинах. Очевидец сообщал, что «здесь еще чувствуется глубокая старина». Позволим ему описать, как это представлялось: «С самого утра во всех закоулках и переулках появляются толпы девушек и девочек, переобряженных в мужское платье». К слову сказать, если вам кажется, что именно Марлен Дитрих ввела моду на мужскую моду, то рекомендуем обратиться к истории Ярославля. И далее следовало: «В руках они несут зеленые ветви березы, убранные разноцветными бантиками. Некоторые из них выступают с бубном или просто с медным подносом, ударяя в который, производят звон и грохот… Вечером устраиваются танцы. Девушки танцуют коханочку или лезгинку под гармошку подвыпившего музыканта».
Впрочем, даже не этот обычай выглядит столь непривычным, а более распространенная как среди рабочего класса, так и служащих – «Солонина». Опять же городской ярославский обряд, ставивший в тупик многих этнографов. Вроде бы, казалось, что речь идет просто о начале Петрова поста, но участники явно выходили за рамки привычности. И что интересно, именно это связано с «обливанием».
И вот как один обыватель описывал случившееся: «Гуляют три дня. Сохранился обычай «обливания». Обливают водой друг друга. Выходит кто-нибудь из избы, не успеет ступить на улицу, как его окатят водой поджидающие. Не жалеют даже хороших нарядов. Остерегаются только, чтобы не облить «чужого»: «А то в суд еще потянут». Впрочем, на это было не принято сердиться. На это указывает следующая заметка из «Северного края»: «Вчера, 11 июля, на многих улицах и дворах закоторосльной части города окачивали друг друга водой. Обливание происходит каждый год после дня Крестного хода – 10 июля. Кое-где окачиваются и посторонние прохожие. Но сердиться и жаловаться на это грешно».
Тем не менее старались ярославцы и городу быть полезными. Взять хотя бы практиковавшийся в мае каждого года «праздник древонасаждения». Надо сказать, что инициаторы имели своей целью «город украсить». Но сделать это увлекательно, а заодно привить детям хорошие манеры. Сохранилось описание этого события, случившееся весной 1907 года: «9 мая около часа дня процессия детей с оркестром музыки прошла по Духовской и Дворянской улицам к месту посадок – лечебнице для алкоголиков. Здесь дети были разведены на группы, и каждый участник получил по деревцу. В группах посадка производилась под наблюдением учеников школы, имеющейся при местном отделении общества садоводства и огородничества. По окончании посадок детям были предложены чай, конфеты, фрукты и печение. На каждое дерево будет привешена алюминиевая сигнатурка, содержащая название дерева, имя и фамилию, и возраст посадившего».
Однако с годами праздник, приходившийся на май, приобретал какой-то официальный характер. По крайней мере, активные участники заявляли, прямо-таки рапортуя: «Кроме того, между мостовой и пешеходной дорожной сначала будет посеян клевер, на будущий год на этом месте будет произведена посадка лип».
Все же очень многие относились к этому делу совершенно не формально. За посадками внимательно следили, а инициативу перехватывали. Например, в какой-то момент начавший терять былой размах «праздник древонасаждения», был подхвачен весьма активным и популярным в Ярославле обществом «Молодая жизнь». Например, по прошествии некоторого времени то сообщало, что «все до одного деревца, посаженные нынешней весной около театра тверицкого отделения, принялись расти». Некоторые из описаний так и вовсе напоминают поэтические сочинения. А почему бы и нет? Ведь речь шла именно о празднике: «Стройные, кудрявые вершинки посаженных аллеями тополей видны издалека». Но даже в этих случаях были свои сожаления. Один из участников этого действия обращался к городским властям: «Жаль только одного, что этот сад не загорожен хотя бы длинными жердями. Около деревцев пасутся две-три коровы, сплошь и рядом обгладывают их».
Опять же майские праздники для Ярославля имели и официальный статус, и общественное значение. Например, приходившиеся на это время «царские дни» непременно знаменовались «прогулками» в сопровождении оркестра, хотя это рождало некоторые неудобства. Очевидец вспоминал: «Так как сегодня царский день, оба военных оркестра (остроленцев и варшавцев) должны участвовать в военных парадах и ни при каких условиях сопровождать прогулку, назначенную на 10 часов утра, не смогут. Оркестр вольной пожарной дружины состоит из людей занятых – они работают сегодня, так как царские дни торгово-промышленными фирмами и ремесленными заведениями не празднуются. Воспитанники исправительного приюта предполагали играть в этот день в каком-то другом городе… Члены прогулочной комиссии сбились с ног в поисках за музыкой».
Впрочем, в 1912 году в состояние майских праздников для Ярославля были внесены некоторые коррективы. Именно тогда Совет Министров принимает решение, утвержденное затем Николаем Вторым, чтобы сделать 24-е число для ярославцев неприсутственным днем, проще говоря, выходным для горожан. Причем делалось это в память о событиях 1612 года, когда Ярославль был временной столицей страны, а потому можно смело утверждать, что это был своего рода прототип Дня города. Нельзя не отметить, уже современное празднование этого события именно в конце мая обладало исторической логикой, было «старой традицией».
Опять же корнями в дореволюционное прошлое уходят так называемые «городские пикники», кои сейчас кажутся новомодной забавой. Подобная традиция возникает в Ярославле уже в конце XIX века, и «городской пикник» был не один, таковых было несколько. Например, на Иванов день на территории близ храма Иоанна Предтечи, более известной как «Ивановский луг», разворачивались гуляния. Здесь же была небольшая ярмарка и балаган. Этот праздник был в большей степени «народным», так как «преобладал фабричный элемент». И по этой причине не обходилось без эксцессов. Например, в 1909 году мы могли бы прочитать в записях, оставленных очевидцем событий: «Прежде на так называемом Ивановскому лугу было гуляние, но после бывшего несколько лет тому назад здесь убийства эти гуляния запрещены».
Если же говорить о более состоятельной городской публике, то она предпочитала выбираться либо в Полушкину рощу, либо в рощу Иваньковской слободы, благо что обе располагались на берегу Волги, вниз по течению реки. Если в Полушкину рощу можно было добраться на извозчике, то до Иваньково предпочитали передвигаться по воде. Это было уже своего рода приключением. Сохранились воспоминания одного ярославца. Тот иронично сообщал: «Мы благополучно добрались. Я говорю благополучно, так как не вижу большого несчастия в том, что дым из трубы обдавал нас и не позволял ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни открыть глаза; не беда также и в том, что сидящих ближе к топке, обдавало из трубы какой-то мутной жидкостью, благодаря которой светленькие платья молодых девиц и поминутно срывающиеся с головы соломенные шляпы юношей покрылись темными пятнами».
Обычно на подобные праздники людей доставлял небольшой пароходик почти с фамильярным названием «Коля», который, несмотря на все неудобства, пользовался любовью ярославцев. На него можно было и не попасть. Один из участников «городского пикника» вспоминал: «Попасть на катер было трудно… однако, с помощью своего спутника я благополучно очутился на корме пароходика. Пассажиров было очень много. Раздались три оглушительных свистка, пароходик запыхтел и накренился на один борт. „Господа, – обратился к нам капитан, – сидите каждый на своем месте, иначе пароход перевернется и вы утонете “». ■
Текст: Андрей Васильченко, писатель, кандидат исторических наук
Фото: из архива автора
Однако оказывается, что создать санитарную комиссию и ругать власти, было куда как легче, нежели заниматься реальной работой. Когда весной 1902 года Ярославль был разделен на отдельные участки, то ожидалось, что общественность радостно устремится занимать места санитарных попечителей, которые должны были следить за порядком в своей округе. Но месяц сменял другой, а желающих так и не наблюдалось. Когда врачи и отдельные инспектора стали выяснять причину подобной пассивности, то установили: «Некоторые отказываются от сделанного им предложения принять на себя соответствующие обязанности, мотивируя это или недосугом, или просто нежеланием иметь с обывателями неизбежные при добросовестном исполнении своих обязанностей столкновения».
