Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Ничего не найдено.

Рубрика: Архивное бюро

  • Вкус военного хлеба. Жизнь и быт Ярославского края в годы войны

    stroyat-privokzalnuyu-ploshhad-1945

    Георгиевские ленточки и звуки парадов каждую весну возвращают нас к воспоминаниям о великой Победе, прославленных героях и эпохальных сражениях. Однако даже военные будни за линией фронта можно было назвать подвигом. Как жили, как выживали обычные ярославцы в годы войны, как приближали Победу – представить трудно, но невозможно забыть. В воспоминаниях наших земляков, современников Великой Отечественной – бесхитростная военная правда, без которой не будет полным ни один учебник истории. 

    Под звуки воздушной тревоги
    «Когда началась война, мне не было и 14 лет. Помню тот страшный день… Все слушают из черных тарелок-репродукторов речь Молотова о вероломном нападении гитлеровской Германии. Город изменился как-то сразу. Колонны солдат двигались к вокзалу, за ними – толпы провожающих. Прибывали эшелоны с эвакуированными и раненными…» — так начинает свой рассказ ярославна Тамара Кравченко. Роковое лето 1941-го ворвалось в Ярославль тревожным стуком колес, сборами, юношескими клятвами «беспощадно бить врага», оцепенением, слезами прощания. Очень скоро здесь, как и по всей стране, обычными явлениями стали голод, дефицит продуктов и одежды, холод, истощение от работы без отдыха и выходных, трудности с жильем из-за притока раненых и эвакуированных. Окна жилых домов и производств предписывалось заклеивать крест-накрест, закрывать наглухо ставнями. «Убежища, или, как их тогда называли, щели, рыли все, – вспоминал Владимир Ширяев, – Сверху наваливали бревна, камни. До сих пор помню огромное металлическое колесо ткацкого станка с «Перекопа», водруженное на семейное убежище, которое, конечно, не могло спасти от фашистской бомбы».

    stroitelstvo-kotoroslnoi%cc%86-naberezhnoi%cc%86-1944

    Ярославская промышленность перешла на 11-12-часовой рабочий день, а на сооружение противотанковых и противопехотных заграждений на территории области мобилизовывались все работоспособные, включая старшеклассников. К месту строительства добирались пешком, работали на пределе сил, ломая лопаты о мерзлый грунт. Для мобилизованных сохранялась зарплата по основному месту работы, но деньги в те годы ничего не стоили – на рынке царил натуральный обмен.

    uborka-morkovi

    Голодные сороковые
    На территории области была введена карточная система распределения продовольственных товаров. Очереди выстраивались у хлебных магазинов с вечера, чтобы к открытию выкупить хоть что-то из полагавшейся нормы. «Только тогда мы, дети, впервые познали истинную цену и вкус хлеба, – вспоминал Владимир Ширяев. – Его пекли в Донской церкви, заброшенной со времен революции. От хлеба исходил неповторимый, сказочный аромат. Когда продавщица в «десятом» магазине нарезала хлеб огромным ножом, добавляя довески с точностью до грамма, очередь затаивала дыхание. Полученный по карточкам хлеб несли домой, как сокровище, боясь уронить и потерять хоть один из многочисленных довесков».

    Норма хлеба для работающих составляла 400-600 г в сутки, в зависимости от условий труда, иждивенцу полагалось 300 г, не работающему – 200 г. На предприятиях рабочим выдавался паек: крупы и концентраты, заменители сахара – мальтоза и ландрин. В столовых заводов и учебных заведений раз в день могли бесплатно питаться дети сотрудников и старики. Однако, весь рацион общепита зачастую состоял из мороженой картошки и капусты. В столовой Ярославского сельхозтехникума давали похлебку из сахарной свеклы с калиной, а на десерт – варенье из той же свеклы без сахара. В газетах печатались советы по приготовлению квашеной капусты без соли, тоже ставшей дефицитом…

    В свободной продаже не было практически ничего. В начале войны в Ярославле еще продавались пустые вафли – заготовки для мороженого, но и они быстро исчезли. На магазинных полках можно было увидеть лишь плодово-ягодные брикеты с добавлением цикория, выпускавшиеся Ростовской кофе-цикорной фабрикой. Эти горько-сладкие брикеты использовали как чай и покупали детям в качестве единственно доступной сладости.

    Подсобными хозяйствами обзаводились и предприятия, и рядовые горожане. Вся территория современного парка «Юбилейный» была приспособлена под посадки капусты и картошки. Горожане ходили по окрестным деревням, выменивая вещи на продукты, но хлеба не хватало и на селе. Осенью дети собирали на колхозных полях оставшиеся после обмолота колоски, затем перемалывали их на муку. По весне ходили на поля за так называемой «лявой» – картошкой, пролежавшей в земле всю зиму. Выбирали вместе с грязью подгнившую массу, промывали, как-то обрабатывали, а потом пекли из нее блины, оладьи…

    2222

    Беженцы и расхитители
    Трудно было и с жильем. Многие здания в городах и поселках области передавались под госпитали или для размещения учреждений военного ведомства, часть жилого фонда пострадала от бомбежек. Но главное, на территории края необходимо было принять и разместить десятки тысяч беженцев из занятых врагом районов и эвакуированных из Ленинграда. Ярославль с населением более 300 тысяч человек уже к апрелю 1942 года был переполнен до предела. Беженцы расселялись в домах горожан на условиях принудительного уплотнения, «угловыми» жильцами, в наспех построенных бараках при вокзалах, аварийных домах без каких-либо бытовых удобств. Норма жилплощади была сокращена до 4 кв. м на человека. Теснота, антисанитария и полная жилая неустроенность создавали предпосылки для эпидемий. За первый год войны заболеваемость брюшным тифом выросла в 3-3,4 раза, сыпным тифом – в 10 раз. Вспышки заболеваний наблюдались фактически во всех районах области.

    Температура в домах была не выше 16 градусов, а топливо заготавливалось силами мобилизованного населения. На лесозаготовки направляли молодежь, и в основном – девушек. По колено, по пояс в снегу, в жестокие морозы, они пилили деревья двуручными пилами, кряжевали их, вывозили к дорогам. Работницы «Красного Перекопа» вспоминали, как зимой вырубали дрова из мерзлого льда Рыбинского водохранилища, впрягаясь, как бурлаки, тащили их к берегу, складывая в штабеля. Норма заготовок составляла по несколько кубометров в день. На этих военных «кубиках» многие надрывались, губили здоровье и уже не могли потом стать матерями. На ночь приходили в крестьянские избы, спали на полу, без матрацев, по 10-15 человек.

    В октябре 1941 года была ограничена подача электричества в квартиры и частные дома. Погасли и уличные фонари. Когда в 1943 году ярославцы вновь попытались наладить уличное освещение, в Заволжском и Красноперекопском районах не досчитались две трети фонарных столбов: их просто распилили на дрова. Впрочем, «расхищение социалистической собственности» могло принимать самые циничные формы. У заведующего магазином № 25 Ярпищеторга К. Балаева при обыске обнаружили 0,5 млн. рублей и 12 мужских костюмов – крайняя редкость для того времени. «Хищниками», арестованными и отданными под суд, оказались директор ресторана «Москва», заведующий магазином «Вина Армении», директор Ярославского треста «Главмука»… Однако, даже за мелкие преступления, совершавшиеся от голода и отчаяния, наказание было крайне суровым: кража моркови с колхозного поля грозила годом тюрьмы и огромным штрафом – 450 рублей.

    perepletnaya-masterskaya-gospitalya-1147-yaroslavl-1941-1645

    «После тревог спит городок»
    Немало задач, нередко тяжелых, ложилось и на детские плечи. Число учеников в ярославских школах за первый год войны сократилось почти в 2 раза. Матерям, работающим по 11 часов в день, требовалась помощь дома, а многие не имели ни обуви, ни теплых вещей для того, чтобы посещать школьные занятия. Начиная с 5-го класса, подростки уходили в школы ФЗО, ремесленные училища, на заводы и в колхозы, а 9-классники уже подлежали призыву. Многие здания школ были переданы под госпитали, поэтому учебные занятия часто проводились в 2-3 смены в неприспособленных, холодных помещениях. Без школьных досок и парт, без бумаги, а зачастую и без учебников, учителя, как и все в те годы, трудились на пределе сил, вместе с детьми возделывая пришкольные огороды, «подкармливая» учеников-сирот, устраивая для малышей скромные, но веселые новогодние елки…

    Война не отменила работы театров и кино, хотя многие актеры Волковского уже в первые дни войны ушли добровольцами на фронт. В июле 1942 года в театре Волкова прошел концерт образцового оркестра и джаз-ансамбля Московского военного округа, а в 1944 году Ярославль посетил с концертом известный скрипач Давид Ойстрах. В 1943 году в Ярославле выступал цирк Эльворти с группой дрессированных полярных медведей, а в июле 1944 года – цирковой коллектив с лилипутами. Но самыми долгожданными, конечно, были кинопремьеры. Кино, как и танцы, были для большинства ярославцев единственной отдушиной того времени. Ярославна С. И. Журавлева вспоминала: «Мы с девчонками отработаем смену на заводе, брови подкрасим обгорелыми спичками – и на танцы…» Война, отобравшая детство и юность, не могла убить мечты. «Помню, как мне в красном уголке на общем собрании вручили нарядное вишневое платье с расклешенной юбкой, – рассказывала ветеран Шинного завода А. И. Овсова. – Это было такой роскошью, что казалось волшебным сном. Мне давно хотелось научиться танцевать, а теперь особенно – ведь я представляла себе, как будет кружиться легкая юбка нового платья. Только танцевать я так и не научилась – было некогда».

    frontovaya-brigada-volkovskogo-teatra

    текст: Mария Aлександрова | фото: ГАЯО, из личных архивов

  • Пыль, тоска и кислые щи: приключения Астольфа де Кюстина в губернском Ярославле

    u-spasskogo-monastyrya

    «К нам едет ревизор!» – кому из нас не знакома эта волнующая фраза? Пожалуй, именно ревизором полагал себя маркиз Астольф де Кюстин, вознамерившийся дать беспристрастную и всеобъемлющую характеристику николаевской России в 1839 году. Впрочем, наши соотечественники не слишком торопились менять привычный уклад, чтобы произвести впечатление на маркиза. Ярославль предстает на страницах путевого дневника Кюстина как город контрастов, откуда рукой подать и до европейских столиц, и до темного Средневековья. Недоумение иностранца объяснимо: «умом Россию не понять»…

    Запрещено цензурой
    Любопытно, что нашумевшей книгой Кюстина «Россия в 1839 году» мы обязаны «жандарму Европы» Николаю I. Именно он, следуя примеру своей мудрой бабки Екатерины II, задумал познакомить Европу с Российской Империей, пригласив для этой цели Астольфа де Кюстина. Заядлый путешественник, французский аристократ и убежденный монархист, пользующийся популярностью у читателей, казалось, как нельзя лучше подходил для этой цели. Пожалуй, Кюстина можно было бы назвать известнейшим «блоггером» середины XIX века: до визита в Россию он опубликовал заметки о путешествиях по Швейцарии, Англии, Шотландии, Италии и Испании. Николай I, принимая у себя Кюстина, осыпал его милостями и вместе со своим сыном (будущим Александром II) провел для француза несколько экскурсий по Петербургу. Дальнейший путь маркиза пролегал по российской глубинке: за 3 летних месяца Астольф де Кюстин посетил Москву, Владимир, Ярославль и Нижний Новгород, проехал десятки уездных городков и деревень, собрав немало материала для будущей книги. Император ждал хвалебных од, но с путешествующими блоггерами даже царям надо держать ухо востро. Когда путевые заметки Кюстина, наконец, были изданы, Николай I,прочитал их на одном дыхании, в ярости швырнул книгу на пол и запретил публиковать в России… Лишь «безопасные» отрывки и контрабандные экземпляры европейского издания проникали сквозь «чугунный занавес» цензуры. Полный вариант сочинения Кюстина пришел к русскому читателю лишь спустя полтора века! Тем интереснее взглянуть на то, что так поразило любопытного иностранца и властного самодержца в реалиях «немытой России».

    2

    Крестьяне в античных сандалиях
    «От края до края своих равнин, от берега до берега своих морей Россия внимает голосу Бога, которого ничто не заглушает», – так пишет Кюстин, проследовавший в тарантасе по градам и весям необъятной империи. Проезжая по Ярославской губернии, он восхищается лицами стариков, похожими на иконописные лики, и с недоумением вслушивается в «гнусавое исполнение невнятно-жалобной мелодии бурлацкой песни». Отвратительные дороги провинции, о которых не без злорадства предупреждали Кюстина столичные жители, грязные трактиры и матрацы, набитые сеном, унылые пейзажи «последней степени плоскости и обнаженности» наверняка не раз навевали путешественнику мысль поворотить коней и вновь вкусить гостеприимства императора. С особенным изумлением Кюстин описывает бревенчатые гати на дорогах – «этакий сельский паркет, вдребезги разбивающий повозки вместе с седоками, которые скачут вверх и вниз, как на качелях», а также странную привычку провинциалов красить дома и проводить ремонтные работы лишь к приезду высочайших особ. «К прибытию в Ярославль ни одна часть моей коляски не осталась в целости», – сетовал маркиз. Однако миссия путешествия оправдывала неудобства.

    Любопытный француз, подмечая все на свете, спешит поделиться с европейскими читателями местной экзотикой: «Крестьяне же носят нечто вроде башмаков, грубо сплетенных из тростника; издали обувь эта отчасти походит на античные сандалии», «русские издают неприятный запах, который ощущается даже издали», «голые люди моют с мылом других голых, лежащих на раскаленных полках»…
    С брезгливостью заглядывая в окна придорожных трактиров, Кюстин спешил в Ярославль, где, по собственному признанию, надеялся найти «настоящих русских». Оправдались ли эти надежды – судить читателю.

    1

    О погоде и характере
    Ярославль, именуемый Кюстином «национальною столицей водных сообщений», встречал путника цветными и золочеными главами церквей, которых, здесь «немногим меньше, чем домов». Ругая однообразие русской архитектуры и «смешные претензии народа-выскочки», Кюстин признает, что Ярославль не менее живописен, чем Москва. «Впрочем, – пишет он, – город, несмотря на свое торговое значение, настолько плосок, настолько правильно расчерчен, что кажется вымершим; в нем пусто, печально и тихо».
    Оставим это утверждение на совести француза, сыплющего забавными сентенциями о «северном ветре, который царит здесь всевластно и разрушительно» и о ярославском климате: «Три месяца в году буйно метет пыль, а остальное время снег». Что же касается облика центральных городских кварталов – тех самых, заметим, что ныне красуются в Списке ЮНЕСКО, то здесь иностранец не без снобизма замечает: «Внутреннее устройство русских жилищ весьма разумно; внешний же их вид, а равно общий план городов разумности лишены». В чем-то Кюстин, конечно, попадает в точку. Не без основания он высмеивает стремление во всем подражать столице: «Разве не высится в Ярославле колонна наподобие петербургской, а напротив нее – несколько зданий с аркой внизу, подражающих Генеральному штабу в столице?»

    Ни живописные берега, ни ярославские «присутственные места», не интересуют мрачного Кюстина. Центральное место в ярославской главе отводится размышлениям о русском характере. «Самое обыкновенное состояние духа в этой стране – печаль, скрытая под иронией. Простонародье топит свою тоску в молчаливом пьянстве, а знать – в пьянстве шумливом». С неменьшим сочувствием говорит Кюстин и о другой незавидной особенности: «Русскому народу недостает способности любить». «Здесь вечно кого-то или чего-то опасаются, — говорит маркиз. — Суровый климат, принуждающий человека к постоянной борьбе, непреклонное правительство и привычка к шпионству делают характер людей желчным, недоверчиво-самолюбивым». Зато в отношении своих внешних данных ярославцы, вновь удостоились комплиментов, представляя чистейщий образец «русского типа красоты». «В народе этом, во всех его классах, царит некая врожденная грация, природная утонченность, — пишет Кюстин. – Повторяю уже в который раз: русские женщины чрезвычайно красивы».

    Кто или что в Ярославле натолкнуло путешественника на подобные высказывания, судить не беремся. По крайней мере, в недостатке гостеприимства ярославцев едва ли можно было упрекнуть: развлекательной и экскурсионной программой для гостя из Европы занимался сам губернатор – светский лев и хлебосольный хозяин Константин Полторацкий.

    +
    Портрет К. М. Полторацкого из военной галереи Зимнего дворца
    Портрет К. М. Полторацкого из военной галереи Зимнего дворца
    +
    Портрет Николая I
    Портрет Николая I

    В гостях у губернатора
    На прием в губернаторский дворец Астольфа де Кюстина сопровождал сын главы губернии. Кюстин вспоминает: «Совсем еще мальчик, в роскошном мундире, приехал за мною в купе, запряженном четверкою лошадей». Подобная официальность вызвала тревогу путешественника, искавшего, по-видимому, «сермяжной Руси» и модной ныне аутентичности. «Это не чистокровные московиты, не настоящие бояре», – предчувствуя разочарование, писал Кюстин. Впрочем, аристократичные манеры и светский прием в семье ярославского губернатора, заставили его забыть о сожалениях. «Я мог вообразить, что нахожусь в Лондоне или в Петербурге», – с восхищением признавался гость. Супруга губернатора говорила только по-французски и, к удивлению маркиза, воспитывалась в детстве подругой его собственной бабушки! Кроме того, в затерянном между двух столиц Ярославле, оказывается, прекрасно знали книги Кюстина и не скупились на похвалы в адрес автора. Стоит ли удивляться, что атмосфера визита оказалась самой дружеской и непринужденной. Все члены губернаторского семейства наперебой приглашали Кюстина посетить их дома, брат губернаторши играл для гостя на виолончели, а зять губернатора провел гостя по Спасо-Преображенскому монастырю. «Обитель эта представляет собою приземистую крепость, заключающую внутри себя несколько церквей и мелких зданий во всяком вкусе, кроме хорошего», – с привычной язвительностью пишет Кюстин. Однако более всего гостя удивила истовая набожность спутника – светского человека, аристократа, еще недавно сыплющего французскими остротами, а теперь падавшего ниц перед алтарями и многократно целующим иконы и реликвии.

    Рассуждения о загадочной русской душе ничуть не отрывали нашего француза от роскошных обедов, а губернатор Полторацкий знал в них толк! Кюстин со смаком пишет о «завтраке, переходящем в обед, – как принято на Севере», забавном слове «закуска», икре, стерляди и арбузах, но абсолютно не стремится разделить любви русских к рубленому мясу и отвратительному кислому супу.

    Приглашая гостя то на чай, то на импровизированный концерт, Полторацкие очаровали маркиза своим радушием. В письме из Ярославля саркастичный путешественник признается, что «в провинции русская знать любезнее, чем при дворе», сопровождая ярославские впечатления дерзкими заметками о положении русской аристократии. Под утро Кюстин уедет в Нижний, не подозревая, конечно, что принимавшая его ярославская семья никогда не прочтет ни его книги, ни колкостей о Ярославле, ни комплиментов в свой адрес.

    текст: Mария Aлександрова | фото: http://www.temples.ru, yarcenter.ru

  • Взгляд с холста: ярославский женский портрет

    Весна – самое время поговорить о прекрасном, а точнее – о представительницах прекрасного пола. Не боясь показаться нескромными, смеем заверить, что именно Ярославский край на протяжении веков восхищал путешественников удивительной красотой местных женщин – будь то барышни или крестьянки. Впрочем, благодаря талантливым живописцам прошлого, мы и сегодня можем вглядеться в загадочные лица ярославских красавиц, и кто знает, не откроется ли нам секрет их обаяния?

    «Румяна, как ярославка!»
    Именно так характеризовала наших прабабушек народная присказка, а народ, как известно, зря не скажет. Воспоминания и путевые заметки наблюдательных гостей губернии тоже проявляют в этом вопросе трогательное единодушие. Может показаться удивительным, но буквально каждое описание ярославских градов и весей затрагивает этот вошедший в поговорку феномен. Еще в начале XVIII века голландский художник Корнелий де Бруин писал о Ярославле: «Особенно славится и достойна удивления красота здешних женщин, которые в этом отношении превосходят всех женщин России». Спустя полтора столетия, проезжая по нашим краям, маркиз Астольф де Кюстин с не меньшим удивлением отмечал: «Для меня в новинку было встречать в России весьма привлекательных крестьянок – светловолосых, белолицых, с едва заметным загаром на нежной коже, с глазами бледно-голубыми и вместе с тем выразительными благодаря азиатскому разрезу и томности взора. Как мне показалось, многие женщины в этой губернии хорошо одеты». А Александр Дюма, не стесняясь превосходных степеней, и вовсе утверждал, что Ярославль «славится красивыми женщинами и исключительными страстями: за два года пять молодых людей там сошли с ума от любви».

    Восхищенным иностранцам вторили и русские авторы. К примеру, молодой Александр Островский, проезжая из Ярославля в Щелыково, записывает в дневнике: «Эту дорогу не забудешь до самой смерти. И все идет «crescendo» – и города, и виды, и погода, и деревенские постройки, и девки. Вот уж 8 красавиц попались нам на дороге…» Даже серьезный Иван Аксаков в письмах к родным замечает о селе Великом: «Великосельские женщины считаются типом ярославской женской красоты. И действительно, нет ни одной безобразной женщины: все – кровь с молоком, румяны, дебелы, довольно хорошего роста и с плохими косами, с прекрасными бровями и большею частью в немецких платьях». Пожалуй, лишь историк Степан Шевырев не разделяет общего мнения о красоте ярославских женщин, пожимая плечами: «В городе красавиц я не видал, хотя и присутствовал при большом стечении народа. Ярославские мужчины, кажется, вообще красивее женщин…» О вкусах, как говорится, не спорят. Предоставим нашим читателям самостоятельно судить насколько справедливы были суждения наших гостей, взглянув на дошедшие до нас портреты светских львиц Ярославля.

    Ярославские Джоконды
    Разумеется, о такой роскоши, как собственный портрет, могли мечтать лишь состоятельные ярославцы. Не удивительно, что в живописных коллекциях Ярославского края мы чаще всего встречаем портреты местного купечества, стремившегося приобщиться к «красивой» жизни. Настоящим классиком провинциального купеческого портрета по праву может считаться Николай Мыльников – один из самых востребованных художников Ярославля XIX века. Поработав в Москве, он, по видимости, снискал на родине репутацию «модного» живописца, не испытывая недостатка в заказах. С полотен Мыльникова, ставших украшением Ярославского Художественного музея, на нас взирают не только богатые негоцианты, но и их жены и дочери. И если иные купчихи, увы, могли похвастаться лишь жемчугами и «степенною важностью лиц», то некоторые, напротив, представляли губернию в самом выгодном свете. Трудно, к примеру, не заметить улыбки ярославской Джоконды – Надежды Ивановны Соболевой, супруги богатого виноторговца. Надо сказать, что по заказу этой семьи Мыльников выполнил целую серию портретов. На момент их написания недавние крепостные Соболевы уже пробились в ряды ярославской элиты и фактически оказались лидерами виноторговли в России. Обладая огромным состоянием, они принимали в своем доме принца Петра Ольденбургского, а в 1837 году муж Надежды Соболевой сопровождал в лодочной прогулке по Волге самого наследника престола – будущего Александра II. Что же касается самой Надежды Ивановны, то ее жизнь, конечно, протекала в стороне от шумного света. И тем не менее замысловатый наряд нашей героини, хитро скроенное платье и обилие всевозможных аксессуаров говорят о ее стремлении не отстать от столичной моды.

    В то время молодые купчихи уже довольно уверенно щеголяли в декольтированных платьях, не расставаясь при этом с традиционным повойником или цветастой шалью. Вполне европейским становится и подвенечный наряд. Именно в таком изображена на свадебном портрете угличская красавица – 27-летняя Надежда Андреевна Сурина, вторая супруга уездного городского головы. Как и ярославские Соболевы, семейство Суриных не поскупилось на создание собственной галереи портретов, заказав ее земляку Ивану Тарханову. Облаченная в кружевную фату, 27-летняя Надежда предстает в ней купеческим идеалом женщины – пышнотелая, белая, будто «сахарная», с округлыми плечами и мягким, слегка кокетливым взглядом. Ее лицо дышит здоровьем, а легкая дородность – признак ровного характера. Что же еще нужно купцу для счастливой семейной жизни?

    +
    2
    2
    +
    3
    3
    +
    4
    4

    Девочки-невесты
    Вступление в брак было самым главным событием в женской судьбе, а свадебный парадный портрет – редкой возможностью запечатлеть красоту тех, кто жил в тени мужского мира. Не стали исключением и представительницы дворянского сословия. Один из самых трогательных образов в картинной галерее Рыбинского музея-заповедника – портрет юной Ксении Тишининой, в девичестве Тарбеевой. В нем благодаря искусству столичного мастера Ивана Вишнякова ожила история 19-летней аристократки, вышедшей замуж за ярославского дворянина Николая Тишинина. Как ни парадоксально, парные портреты мужа и жены писались спустя 3 года после заключения брака, но, как гласит надпись на обороте картины, Ксения изображена здесь «в полном венчальном уборе». К моменту написания портрета она уже стала матерью, но, несмотря на обручальное кольцо и глубокий вырез платья, сама выглядит ребенком, напрасно старающимся придать простодушному лицу подобающую серьезность. Судьба, к счастью, не открывается нам заранее. Ксения Тишинина умрет в 21 год, оставив трехлетнюю дочку на руках любимого мужа. История не сохранит о ней и пары строк, но для нас она навсегда останется хрупкой девочкой в подвенечном платье, доверчиво всматривающейся в свое будущее.

    А вот у малышки Александры Темериной, дочери переславского фабриканта с портрета Павла Колендаса, взгляд иной – лукавый. Казалось бы, она лишь на минутку, облачившись в парадный «взрослый» наряд, отвлеклась от кукол, чтоб позировать художнику. Пока этой прелестной девчушке всего 5 лет, но ее уже считают завидной невестой. Всего через несколько лет отец Александры – городской голова Петр Андреевич Темерин, примет в Переславле самого императора Николая I, организуя торжества в честь открытия первой в России шоссейной дороги от Москвы до Ярославля. За свои труды он получит желанную для любого купца награду – наследственное дворянство и фамильный герб. Однако взлет Темериных продлится недолго: по царскому указу Петр Андреевич лишится своих работников – крепостных крестьян – и вскоре свернет семейное дело. Безоблачному детству Александры придет конец, но пока она лишь жизнерадостный, любимый всеми ребенок, и ее обаянию трудно не покориться.

    +
    5
    5
    +
    8
    8
    +
    7
    7

    Хозяйка своей судьбы
    Впрочем, у каждого возраста – своя красота. Не случайно гордостью Ярославского Художественного музея стал портрет немолодой, но полной достоинства Прасковьи Антиповой. И дело здесь не только в том, что автор этого полотна – знаменитый Валентин Серов. Сама Прасковья Дмитриевна, основательница и директриса частной женской гимназии в Ярославле, была женщиной незаурядной. Вместе с подругой Еленой Поленовой, сестрой известного художника, они немало поездили по России, занимаясь живописью и этнографией. За плечами двух путешественниц остались донские степи, горы Кавказа и крымские берега, но самое удивительное, что в свои долгосрочные вояжи Антипова отправлялась уже будучи замужем. Даже в пореформенной России далеко не каждая женщина готова была опровергать стереотипы, оставляя домашний очаг ради искусства и странствий. Даже последовав в провинцию за вышедшим в отставку мужем, Прасковья Дмитриевна нашла новое увлечение – педагогику. С 1901 года поселившись в Ярославле, она открыла здесь частную гимназию для девочек – с собственным «образцовым» зданием и авторской методой преподавания. В последние годы жизни Антипова уже не могла ходить из-за болезни, но бывала в гимназии почти каждый день – ее приносили в кресле в центральный зал. Прожив интересную жизнь, Прасковья Дмитриевна всегда держалась сдержанно и строго. Талант Валентина Серова сумел сохранить на холсте главное: ее внимательный, неравнодушный взгляд. А ведь именно во взгляде, вопреки всем условностям моды, всегда отражается подлинная женская красота.

    текст: Mария Aлександрова | фото: http://www.yaroslavskiy-kray.com, otkritka-reprodukzija.blogspot.com

  • Роман Серебряного века

    dom-olovyanishnikova-na-duxovskoi%cc%86-ulice

    Купеческое сословие с легкой руки классиков нередко представляется нам этаким «темным царством», ловко ковавшим миллионы и степенно рассуждавшим о благе Отечества в богатых и безвкусных гостиных. Однако, летопись Ярославля оставила нам немало свидетельств, опровергающих этот расхожий образ. В семейных хрониках местного купечества, в чудом уцелевших письмах и дневниках нам открываются удивительные судьбы, где было все: и великие дела, и душевные драмы, и, конечно, волнующие истории любви, способные стать сюжетом великого романа. 

    Колокольная династия
    Особняк миллионеров Оловянишниковых, что на Духовской, а ныне Республиканской улице, 100 лет назад едва ли привлекал зевак великолепием фасадов – знавали в Ярославле «дворцы» и побогаче. Впрочем, Оловянишниковы удивляли не роскошью. В их доме, где к завтраку – из экономии или из прихоти – подавали вчерашние, зачерствевшие булки, был установлен первый в городе лифт, а семейная библиотека насчитывала полторы тысячи томов!

    Как и большинство негоциантов старого Ярославля, род Оловянишниковых вышел из крестьянской среды. В петровские времена литейщик Осип Ермолаевич, переселившись в город, торговал в ярославских рядах «оловянишным товаром». А с середины XVIII столетия Иван и Федор Оловянишниковы занялись отливкой колоколов, положив начало известнейшему во всей России производству. Уже спустя 30 лет богатые монастыри Ярославского края доверяли династии Оловянишниковых престижные заказы, а в 1789 году семья перешла из мещан в купечество. От знаменитого колокольного завода Оловянишниковых сегодня остались лишь руины – их до сих пор можно увидеть в неприметном дворике за Волковским театром. Но когда-то оловянишниковские колокола звучали не только по всей России, но и в Греции, Австрии, Турции, Болгарии. Ярославская фамилия на юбке колокола была всероссийским «брендом», знаком качества, которому доверяли даже монархи. Неслучайно Николай II заказал ярославцам 100 особых колоколов в честь 300-летия дома Романовых, а дореволюционные путеводители приглашали туристов на завод Оловянишниковых полюбоваться захватывающим зрелищем отливки колокола.

    dom-olovyanishnikovyx-na-streleckoi%cc%86-ulice

    Предприимчивость и энергия Оловянишниковых даже по меркам бойкого Ярославля была незаурядным явлением. Правнук литейшика Осипа, Порфирий Григорьевич Оловянишников, добавил к колокольному производству свинцово-белильный завод и шелковую фабрику. Его сын дважды избирался городским головой, а внук руководил бизнесом уже из московской конторы. Вместе с тем именно Оловянишниковы стали одними из первых крупных меценатов Ярославля: их усердием был построен деревянный, а затем и «американский» мост через Которосль, открылась детская больница, а по мощному тысячепудовому колоколу, пожертвованному Оловянишниковыми на колокольню Власьевской церкви, ярославцы десятелетиями отмеряли время.

    К началу XX века капитал товарищества Оловянишниковых составлял 1,5 миллиона рублей. Помимо колокольного завода, семье принадлежали 4 лакокрасочных предприятия и фабрика церковной утвари в Москве. И как ни удивительно, с руководством этой финансовой империей отлично справлялась хрупкая женщина – вдова главы семейства, мать восьмерых детей Евпраксия Георгиевна Оловянишникова.

    Неравный брак
    Представители молодого поколения Оловянишниковых едва ли соотвествовали традиционным представлениям о купце-толстосуме. Все сыновья Евпраксии Георгиевны получили прекрасное коммерческое или техническое образование: Виктор Оловянишников выступал редактором научно-популярного журнала «Светильник», а Николай издал актуальный поныне научный труд «История колоколов и колокололитейное искусство»… Казалось, и дочерям светит блистательная партия, однако покой семейства внезапно был нарушен дерзким поступком 20-летней Маши Оловянишниковой: наследница богатой семьи влюбилась в безродного студента, литовского поэта Юргиза Балтрушайтиса. В дневнике Елизаветы Дьяконовой, племянницы Евпраксии Георгиевны сохранилось описание этой странной пары: «Она – очень привлекательная, оригинально-изящная, поэтическая девушка, он – даровитый юноша, поэт, мечтатель, и оба – поклонники Ибсена, д’Аннунцио, Метерлинка, Ницше… их точно создали все модные веяния. Бедные поэтические дети!»

    История любви недолго оставалась тайной: «Бедной девочке пришлось во всем признаться, роман внезапно раскрылся, – писала взволнованная Дьяконова. – Вот бешенство и ужас родных от неожиданного для их гордости удара!» Вопреки воле родных, Балтрушайтис и Маша Оловянишникова тайно обвенчались. «Соединение двух родственных душ, двух туманных мистиков, двух больных детей нашего болезненного времени, полного всяких аномалий. Будет ли она с ним счастлива, как думаете?» – писала Дьконова в дневнике. Шафером на свадьбе был Валерий Брюсов, а Константин Бальмонт так описал молодую чету в статье «Звуковой зазыв»: «Обветренный, философический, терпкий поэт «Земных ступеней» и «Горной тропинки», друг целой жизни Юргис Балтрушайтис. Красивая его жена, пианистка, хорошая исполнительница скрябинской музыки, Мария Ив. Балтрушайтис». По воспоминаниям дочери Бальмонта, «родители жены Балтрушайтиса были против брака с иностранцем, да ещё и поэтом. Вначале Балтрушайтисы очень трудно жили». Об этой ситуации говорит и Елизавета Дьяконова: «Тетя… второй год страдает в своей уязвленной материнской гордости; ее единственная дочь, которую предназначали неведомо какому миллионеру и шили приданое во всех монастырях Поволжья, – влюбилась в бедняка-репетитора, студента и обвенчалась самым романическим образом. Второй год прошел; он очень мало зарабатывает литературным трудом, и кузина должна сама себя содержать». Бальмонт оказывал семье Балтрушайтиса материальную поддержку, а его вторая жена Екатерина Андреева выступила посредницей в их примирении со старшим поколением Оловянишниковых.

    В гостях у поэтов
    Взаимные упреки были забыты, Евпраксия Оловянишникова вместе с дочерью и зятем предприняла путешествие в Швейцарию, частенько навещала молодых на даче – в усадьбе Петровское на Оке. В 1914 году в качестве домашнего учителя для сына поэта – «Жоржика» в Петровское был приглашен 24-летний Борис Пастернак. О семье Балтрушайтис-Оловянишниковых Пастернак писал тепло: «Они прекраснейшие люди, ничем не стесняются и никого не стесняют», «здесь гостит M-me Оловянишникова, сдержанная, полная чувства собственного достоинства, набожная дама, хоть и седая, но бодрая и отрицающая всякую интонацию, – ровный, не терпящий возражений голос; очень симпатичная мать Марии Ивановны».

    Летом 1914 в Покровском гостил и поэт Вячеслав Иванов, посвятивший Юргису и Марии Балтрушайтис несколько стихотворений из цикла «Петровское на Оке». «Поэтова жена» Мария Ивановна «с монашеской заботой на лице, cо взглядом внемлющим, в ванэйковском чепце» здесь предстает не только гостеприимной хозяйкой, но и близким по духу человеком, полноправной участницей поэтических вечеров. О соседстве с Ивановым Пастернак вспоминал: «Летом, в имении Балтрушайтиса, − это было в четырнадцатом году, − мы спрятались с Юргисом в кустах под окном Вячеслава (сын Балтрушайтиса, мой ученик, был тоже с нами) и стали кричать по-совиному − как долго мы это репетировали! − а потом как ни в чём не бывало зашли к Вячеславу. «Вы слышали, как кричат совы? − спросил он нас с торжественной грустью. − Так они всегда кричат перед войной». Я прыснул, и он скорей всего догадался о нашей проделке. И вдруг оказалось, что прав Вячеслав Иванов: грянула война. Как это странно! И страшно, конечно…»

    kolokolnye-ryady-na-nizhegorodskoi%cc%86-yarmarke

    В памяти навечно
    Мария Ивановна на протяжении всей жизни оставалась преданной спутницей Ю. Балтрушайтиса. Ей поэт посвящал свои стихи и книги, с ней делился творческими планами. Отношения Юргиса и Марии Балтрушайтис описаны в повести Бориса Зайцева «О любви». По выражению Н. К. Бруни-Бальмонт, «в этой короткой повести очень хорошо отражена та атмосфера, светившая Юргису и его жене, которая сохраняется в памяти сердца всех тех, кто их знал и любил». В послереволюционные годы Балтрушайтис поступил на дипломатическую службу, с 1922 году стал чрезвычайным и полномочным послом Литовской республики в СССР. Благодаря своему положению, он помог эмигрировать ярославским родственникам жены, причисленным в советской России к категории «лишенцев». В 1937 году Юргис и Мария Балтрушайтис переехали в Париж, вновь встретивишись «с сыном Жоржиком и внуком Ванечкой».

    Юргис скончался в 1944-м. По воспоминаниям Бориса Зайцева, после смерти мужа «Мария Ивановна погрузилась в рукописи и письма. Всё сошлось на писаниях Юргиса… Её заботами, трудами и любовью издан лежащий передо мной том: «Лилия и Серп» – белая с голубым гербом изящная обложка. Под ней избранные стихи Балтрушайтиса за много лет… с надписью Марии Ивановны, начинавшейся словами: “Привет от Юргиса…”».

    Решительная и деятельная Евпраксия Оловянишникова, очаровательная и не менее решительная Маша, счастливый, несмотря на прозу жизни, роман, надолго остался в памяти Ярославля. Стерлись из истории имена, поблекли фотографии, но колокольный звон по-прежнему звучит над суетой города. Кто знает: не об этих ли удивительных судьбах рассказывают голоса из прошлого?

    pavilon-tovarishhestva-olovyanishnikovyx

    текст: Mария Aлександрова | фото: http://www.zvon.ru, http://www.yaroslavskiy-kray.com

  • От Коровников до Толчково: средневековые слободы на карте Ярославля

    vid-na-korovniki-sliyanie-rek-volgi-i-kotorosli

    В 1000-летнем Ярославле дыхание истории чувствуется повсюду: над городской суетой возвышаются величавые башни и храмы, а на фасадах зданий можно встретить не только нынешние, но и дореволюционные имена улиц. Даже на популярных Яндекс-картах современные адреса соседствуют с загадочными названиями – Кондаково, Тропино, Калашная слобода… Сейчас эти колоритные словечки кажутся языком ушедшей эпохи – певучим, интригующим, удивительным. Сегодня мы вместе прогуляемся по средневековым слободам нашего города и, возможно, этот полузабытый язык станет нам ближе и понятнее. 

    В мечтах о свободе
    В эпоху средневековья Ярославль был одним из крупнейших городов страны, однако его размеры показались бы нам весьма скромными. Во времена ярославских князей городом являлись лишь кварталы современного исторического центра, вошедшие сегодня в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. На Стрелке возвышался кремль – Рубленый город, за его пределами простирался Посад, где жили ремесленники и торговцы. Вокруг города от Волги до Спасского монастыря (по линии современной улицы Первомайской) была возведена земляная насыпь со рвом. По аналогии с Рубленым городом территорию посада, окруженного валами, стали именовать «Земляным городом». Однако и он со временем стал тесен для ярославцев. За пределами городских укреплений стали возникать небольшие поселения – слободы. Название это существовало не только в России, но и у других славянских народов, а его происхождение связывают со словом «свобода». Поначалу обитатели слобод действительно были свободны от городских налогов, имели собственное самоуправление и жили достаточно обособленно.

    Слободы черные и белые
    Популярная песня, сохранившаяся в анналах местного фольклора, с гордостью упоминала многочисленные предместья Ярославля:

    Ярославль наш батюшко,
    Река Волга-матушка,
    Ты стоишь весь на горе
    В самой цветущей поре,
    Cлободами украшен
    И полатам упестрен.

    И все же слободская вольница, конечно, не могла сохраняться долгое время. Постепенно ближайшие предместья входили в состав городской черты, а жители слобод наравне с горожанами облагались государственным налогом – «тяглом» и подлежали общему городскому суду. О свободе пришлось забыть, а вот названия древних слобод так и остались в обиходе, на долгие столетия определяя географию Ярославля.

    Впрочем, иные слободы по-прежнему оставались обособленными, располагаясь за границей города. Такими были, к примеру, Тверицкая или Ямская слобода. Другим слободам по царской милости суждено было оказаться во владениях феодалов. В частности, крупнейшему в Ярославле Спасо-Преображенскому монастырю принадлежало несколько поселений вверх по Которосли, где в общей сложности насчитывалось 300 дворов. В отличие от «черных» слобод, вошедших в черту города, монастырские звались «белыми» и не платили налогов в государственную казну. Однако, соседствуя с «тяглецами», их обитатели, по сути, тоже становились горожанами, вливаясь в жизнь ярославского посада.

    vid-goroda-yaroslavlya-xud-chernecov-n-g

    Мастерами богаты
    Где же искать корни самобытных названий ярославских слобод? Конечно, в первую очередь, в занятиях их обитателей. Вдоль земляного вала, на месте современной улицы Ушинского, проживали служилые люди – стрельцы, давшие название Стрелецкой слободе. За службу они получали земельные наделы – не более 30 квадратных cажен (140 кв.м). Огорода на таком клочке не разведешь, поэтому в свободное время предприимчивые военные занимались ремеслом и торговлей. Петр I ликвидировал Стрелецкий приказ, но память о стрельцах оказалась живучей. Вплоть до революции улица, проложенная по территории бывшей слободы, звалась Стрелецкой.

    По соседству, в районе нынешних улиц Собинова, Некрасова и Свердлова, располагалась Срубная слобода, население которой промышляло заготовкой и продажей древесины – главного строительного материала той поры. Здесь можно было приобрести продукцию «местного производителя» и срубы, переправленные по Волге в разобранном виде. Приобретая готовый сруб, хозяин с помощью членов семьи мог сам собрать дом, но для его отделки и украшения приглашались профессионалы. В районе Кооперативной улицы находилась Железная слобода, где проживали кузнецы. Неподалеку, на месте Октябрьской площади, шумела слобода Калашная. Казалось бы, догадаться о занятиях ее жителей нетрудно, однако Переписные книги свидетельствуют, что пекарей здесь было не больше, чем в других предместьях города.

    В слободе Меленки за Которослью (сегодня это район Красного Перекопа) располагались ветряные и водяные мельницы. «Говорящими» названиями обладали и другие закоторосльные слободы – Доилова и Коровницкая. Однако жители Коровников не ограничивались разведением скота: здесь существовало несколько «кирпищных» заводов, а также кожевенные предприятия. А вот название Толчковой слободы, где также занимались кожевенным промыслом, безусловно, требует «перевода». Среди ярославских слобод Толчковская была самой большой и процветающей, занимая территорию от Зеленцовского ручья до Московского тракта. Секрет ее успеха, в общем-то, «лежал на поверхности»: именно он и был зашифрован в имени слободы. Название «Толчково» происходило от глагола «толочь» и объяснялось хитрой технологией кожевенного производства. При выделке кож ярославские мастера использовали истолченную в порошок древесную кору, содержащую дубильные вещества – танины. Шкуры, вымоченные в этом секретном составе, становились на удивление эластичными, а толчковская «красная юфть» (так называли этот мягкий сорт кожи) столетиями оставалась главным товаром «ярославского торгу».

    streleckaya-ulica-na-dorevolyucionnoj-otkrytke

    Грек Кондаки и непобедимый кисель
    Название обширной Спасской слободы, занимавшей территорию от планетария до Ярославля Главного, объяснялось принадлежностью Спасо-Преображенскому монастырю. Богоявленская, Петровская и Никитская слободы именовались в честь монастырей или храмов.

    С церковными традициями связана и слобода Семик, находившаяся в районе улицы Лисицына. В средние века здесь хоронили нищих, бездомных, преступников и их жертв, умерших без отпущения грехов. В течение года покойников, не востребованных родными, свозили в убогий дом, или «божедомницу». В седьмой четверг после Пасхи их с отпеванием погребали в землю. А близлежащую слободу, долго не входившую в городскую черту, прозвали в честь обряда – Семик, или Божедомка.

    Любопытное объяснение существует и у названия слободы Кондаково, что располагалась вдоль Угличской дороги (сегодня это кварталы между ул. Республиканской и стадионом «Шинник»). Судя по всему, название происходит от фамилии авторитетного местного жителя – грека Василия Кондаки. По городскому преданию, в XVI веке немецкие купцы, проживавшие в Ярославле, вознамерились построить здесь лютеранскую кирху. Место на Угличской дороге – подальше от глаз ярославцев – указал иноверцам сам архиерей. Однако жители слободы во главе с Кондаки опечалились, узнав о намерении «у дворов их построити иноверную божницу». Василий решил опередить немцев и возвел в слободе православный Вознесенский храм. Видимо, именно за этот решительный шаг богатый грек и вошел в анналы ярославской истории.

    cekrvi-voznesenskogo-prixoda-byli-centrom-kondakovoj-slobody

    Самым поразительным и вместе с тем загадочным названием обладала, пожалуй, слобода Киселюха, простиравшаяся от нынешнего парка 1000-летия до улицы Свободы. Одна из версий связывает ее название с производством киселя, но отнюдь не того, что все мы помним с детства. Киселем называли раствор для обработки кожи, а промыслом этим, как мы уже знаем, занимались многие ярославцы. По другой версии, киселюха – это меткая характеристика почвы в этой части города. Частые разливы ручьев превращали эту местность фактически в болото, ходить по которому было также неловко, как по киселю…

    На современных картах древние названия кажутся любопытным анахронизмом, и не больше. (А сами карты, кстати, кое-где грешат против исторической точности.) Однако не все адреса средневековья безнадежно забыты. До сих пор в Ярославле существуют Тверицкая набережная, Ямская улица и Толчковские переулки, а о Коровниках можно услышать не только на экскурсии, но и в повседневной речи. Имена слобод, словно послания из прошлого, рассказывают, чем жили наши предки. А это значит, что не утеряна связь поколений, и древнему Ярославлю еще рановато жаловаться на память.

    текст: Mария Aлександрова | фото: yargid.ru, gimsyaroslavl.narod.ru, www.rusarchives.ru

  • Жизнь и приключения ярославских гимназистов

    v-pervoj-polovine-xix-veka-v-etom-zdanii-raspolagalas-muzhskaya-gimnaziya-gde-uchilsya-nikolaj-nekrasov

    Ни для кого не секрет, что на протяжении веков ярославцы слыли на Руси книжниками и грамотеями. До революции именно Ярославская губерния лидировала в России по количеству грамотных призывников. Впрочем, гранит науки поддавался далеко не всем, и на пути к аттестату зрелости ярославскими сорванцами было сломано немало копий и ученических перьев.

    От Константина Мудрого до Екатерины Великой
    Первое учебное заведение появилось в Ярославском крае еще в XIII веке. Это была духовная школа, открытая в Спасском монастыре князем Константином Мудрым. Ярославцы вполне могут гордиться тем, что это был первый опыт организации образования в Северо-Восточной Руси.
    Однако долгие столетия учеба оставалась прерогативой духовного сословия. Мирянам учиться, конечно, не возбранялось, однако времени и денег на умственные упражнения у простого люда обычно не находилось. Первые светские школы стали появляться в русских городах при Петре I. Назывались они «цифирными», поскольку там учили не только грамоте, но и счету. В Ярославле такая школа располагалась при церкви Святого Леонтия (на месте нынешней мэрии), а училось там не более трех десятков человек. Выполняя волю императора, учеников в такие школы нередко загоняли силой.

    При Екатерине Великой в Ярославле открылись 3 «народных училища». По сути это были начальные школы, где 2 класса учились читать и писать, а затем еще 2 года изучали арифметику, грамматику и катехизис. Официально народные училища предназначались для детей всех сословий, однако чаще всего сюда поступали ребята из зажиточных семей.

    Дворянские дети могли пройти курс обучения в особом пансионе, основанном в 1778 году и располагавшемся близ церкви Спаса на Городу. Здесь юные дворяне изучали иностранные языки (в первую очередь, конечно, французский), а также физику, риторику, историю, фортификацию и даже архитектуру. В число обязательных дисциплин этого училища входили также рисование и танцы. Однако немногие «недоросли» рискнули променять уют родных усадеб на свет ученья. Тем более что богатые дворяне легко могли нанять француза-гувернера, который «на дому» учил бы их чадо и языку, и хорошим манерам.

    v-etom-zdanii-v-raznoe-vremya-razmeshhalis-narodnaya-shkola-muzhskaya-i-zhenskaya-gimnazii-a-segodnya-zdes-priemnaya-komissiya-yargu

    Дом, где учился Некрасов
    Подлинным «веком просвещения» для российской провинции стало правление Александра I. Новая система мужского образования предполагала создание широкой сети учебных заведений, и Ярославль откликнулся на высочайшее повеление одним из первых. В 1804 году открылось Демидовское училище, а годом позже была создана городская гимназия. В 1805 году 50 ярославских юношей, выдержавших вступительные экзамены, были зачислены в гимназисты. Первые 7 лет своего существования гимназия размещалась в Доме призрения ближнего, а в 1812 году получила собственное здание. Сейчас этот дом, многократно впоследствии перестраивавшийся, известен ярославцам как военный госпиталь.

    К середине XIX века здесь обучалось более 300 человек. Среди них в форменном синем сюртучке гимназиста щеголял и юный Николай Некрасов. Именно в гимназии он впервые по-настоящему увлекся поэзией, начав свою литературную карьеру с эпиграмм на одноклассников. Что же касается учебы, то в числе отличников будущий классик оказывался редко. Годы спустя он с иронией вспоминал о своих суровых гимназических буднях: «Когда придешь, бывало, в класс, и знаешь – сечь начнут сейчас». Впрочем, доставалось поэту «за дело»: в письмах друзьям он признавался, что не всех одноклассников знает в лицо, поскольку «предпочитал проводить классное время в попутном Цареградском трактире, в игре на биллиарде».

    Стать выпускником гимназии Некрасову не довелось: в старших классах он оказался не аттестован по многим предметам, и отец отказался платить за его дальнейшее обучение. Не стоит судить поэта строго: одолеть гимназический курс было и правда нелегко — гимназистам XIX века, помимо привычных нам предметов, приходилось зубрить латинские глаголы и постигать тайны древнегреческого языка.

    Открывая таланты
    С годами ярославская гимназия расширяла штат преподавателей и помещения. В 1853 году на ее нужды был передан соседний 3-этажный дом, где расположился пансион для гимназистов. Однако возраст старинных зданий все чаще давал о себе знать. К 1870 году они обветшали окончательно, и гимназии пришлось перебраться на Плацпарадную площадь (современная пл. Челюскинцев), временно потеснив Городскую управу в огромном здании екатерининской эпохи (ныне это главный корпус Медакадемии). Нашим «гидом» по этому зданию может стать самый прославленный его выпускник – корифей российской оперной сцены Леонид Собинов. В 1881 году девятилетним мальчиком он впервые перешагнул порог ярославской гимназии, а спустя несколько лет дебютировал здесь в качестве солиста школьного хора. Свои первые аплодисменты, услышанные на сцене гимназии, Собинов вспоминал как один из самых знаменательных моментов жизни, а дом, где учился, никогда не оставлял своим вниманием.
    К началу XX века гимназия насчитывала уже более 600 учеников. В 1900 году на Семеновской (ныне Красной) площади для нее было выстроено новое 3-этажное здание (сейчас здесь главный корпус ЯрГУ). Автором этого проекта стал московский архитектор А. Никифоров. Дом на Семеновской площади, ставший последним адресом гимназии, тоже отмечен именами талантливых выпускников. Памятник одному из них – поэту Максиму Богдановичу – украшает сейчас скверик перед главным входом.

    pastuxovskoe-texnicheskoe-uchilishhe

    Преподаватели – кумиры сердец
    Кто же работал в ярославских гимназиях? На жалование в 75 рублей (лишь в 3 раза больше заработка чернорабочего) едва ли можно было жить на широкую ногу, посвящая себя научным изысканиям. Однако подавляющее большинство ярославских педагогов имело университетское образование. По воспоминаниям Сергея Владимирова, учившегося в ярославской гимназии в начале XX века, про некоторых, особенно любимых, преподавателей «ходили у гимназистов легенды о написанных, но не напечатанных еще научных диссертациях, о золотых медалях, коими удостоены они были в университете». Бывали среди преподавателей и сочинители доносов, и высокомерные знатоки, не снисходившие до детских расспросов и кропотливой классной работы. Иные преподаватели могли и вовсе просидеть за личными делами весь урок, велев ученикам: «Сидите тихо, а то начну спрашивать». И все же в гимназии нередко встречались настоящие энтузиасты своего дела, встречавшие в лице подростков по-настоящему благодарных слушателей. Тот же Владимиров, рассказывая и о себе, и о товарищах, вспоминал: «Все, что давалось сверх учебника, все, что рассказывалось интересно, ценилось независимо от предмета».

    Впрочем, порой сами гимназисты оказывались начитаннее преподавателей. К примеру, учителя не читали и не рекомендовали читать детям сочинения популярного в те годы «атеиста Тургенева», а о произведениях западных писателей на уроках литературы и вовсе не говорилось ни слова.

    zhenskaya-gimnaziya-antipovoj

    А в частной школе – «менее чиновно»
    К началу XX века в Ярославле было 8 начальных школ, часть из которых была смешанными — в них могли учиться и девочки. Существовало также 2 начальные школы «повышенного типа» — городские училища. Одно из них располагалось на Волжской набережной (в его стенах сейчас находится Департамент образования). Другое было открыто за Которослью и называлось «Градусовским» – в честь купца, пожертвовавшего дом и деньги на его открытие (сейчас это Художественное училище).
    Аналогом нынешней средней школы по-прежнему была городская гимназия, где к началу ХХ столетия учились не только дворяне, но даже крестьяне. Помимо «правительственной» гимназии, содержавшейся на средства казны, в губернских центрах, как правило, существовали и частные школы. Ярославские мальчики могли поступить в частные гимназии Н. Виноградовой и Д. Щеголева. Последняя, кстати, пользовалась в Ярославле авторитетом. «Знающие люди» говорили, что преподавательский персонал здесь намного лучше, да и в целом «менее чиновно, чем в казенной гимназии». Располагалась гимназия Щеголева в центре города – сейчас это здание аэроклуба (ул. Свободы, д. 9). А вот младшие классы гимназии учились на Борисоглебской (ныне ул. Свердлова) – в доме, где ныне находится Дворец бракосочетания.

    Система образования все больше прислушивалась к требованиям эпохи. Помимо гимназий, где образование было «классическим», в Ярославле открылись 2 реальных училища (с уклоном в точные науки), коммерческое училище, а также бесплатное механико-техническое училище, открытое меценатом Н.П. Пастуховым на Духовской (Республиканской улице).

    Примечательно и то, что в дореволюционном Ярославле весьма востребованной была и система женского образования, считавшегося в те годы совсем не обязательным. На рубеже XIX – XX столетий в городе функционировало 2 казенных и 4 частных женских гимназии, не считая многочисленных курсов машинисток и модисток, помогавших юным барышням самостоятельно искать свою дорогу в жизни.
    Словом, мы можем не только вполне доверять свидетельству Ивана Аксакова, отмечавшего, что «в Ярославле неграмотный – редкое исключение», но и гордиться прилежанием и любознательностью наших земляков.

    текст: Mария Aлександрова  фото: yarcenter.ru, www.yaroslavskiy-kray.com, а также из архива семьи Строгиных

     

  • Спортивные баталии старого Ярославля

    image-01-09-15-10-38-3

    Даже 100 лет назад Ярославль слыл спортивным городом. Шутка ли – на 100 тысяч жителей здесь насчитывалось 7 спортивных обществ! Конечно, ни о любимом ярославцами хоккее, ни о футболе речи тогда еще не велось. Однако, смеем заверить, что, оказавшись на спортивных соревнованиях 100-летней давности, мы, как и сегодня, нашли бы повод для гордости за своих земляков.

    Бойцы в романовских полушубках
    Азартных спортсменов и болельщиков в русской глубинке можно было без труда обнаружить и до появления спортивных колонок на страницах городской хроники. Во времена наших прадедов главной спортивной ареной Ярославля оставалось… русло реки Которосли. Именно здесь, на неровном, а порой и непрочном льду, каждую зиму кипели нешуточные страсти, ставились рекорды и объявлялись новые чемпионы кулачных боев – красивой и зрелищной русской забавы.

    Еще с XVIII века среди ярославской молодежи существовало негласное противостояние «фабричных» (рабочих Ярославской Большой Мануфактуры) и «городских». Именно эти силы, как правило, встречались на льду реки «стенка на стенку», собирая массу зрителей. По воспоминаниям Владимира Гиляровского, оказавшегося однажды участником таких «соревнований», организатором городской «стенки» был ярославский трактирщик Ландрон, не жалевший ни сил, ни денег для поиска и найма бойцов. На лед выходили красиво – в романовских полушубках, в узорчатых рукавицах… Биться начинали по свисту, мастерски произведенному избранным «свистуном» – большим специалистом своего дела. Били, не жалея, в грудь, в лицо, в живот – лишь бы валить с ног. Но лежачих, по главному закону кулачного боя, никогда не трогали.

    image-01-09-15-10-38-5

    Кони в яблоках, кони серые…
    Кулачные бои, оставаясь народной забавой, привлекали, в первую очередь, отчаянных удальцов с городских окраин. А вот люди искушенные и обеспеченные в поисках азарта спешили на городской ипподром, располагавшийся на Городском валу близ Романовской заставы (ныне это перекресток проспекта Ленина и улицы Советской). Здесь в дни состязаний собирались толпы болельщиков, а инициаторами и «спонсорами» конных забегов нередко выступали богатейшие люди города.

    Бега традиционно проходили в Ярославле в конце августа и подробно освещались в местной прессе. Однако куда интереснее было лицезреть захватывающие соревнования воочию. Заявок на участие всегда было много, однако кони и их наездники проходили строгий отбор. К забегу на дистанции в полторы версты (1,6 км.) допускались только лошади не моложе 6 лет, приблизительно равные по резвости. Своих любимцев публика запоминала по звучным именам – чем оригинальнее, тем лучше. В спортивных сводках начала XX века фигурировали не только обычные для скакунов прозвища – «Бурун», «Красавчик», «Персик», но и такие экстравагантные клички как «Тигренок», «Синтез» или даже «Яд».

    Основную массу зрителей, помимо праздных зевак и спортсменов-любителей, составляли азартные игроки, ставившие на лошадей-фаворитов и частенько срывавшие на скачках изрядный куш.

    Далеко не символическими были и призы. К примеру, в августовских состязаниях 1906 года главный приз составлял 650 рублей! Для сравнения скажем, что рабочие в то время получали в среднем 200 рублей в год. А годовое жалование инженера составляло чуть больше 2 тысяч.

    Конечно, такие солидные призы спортсменам обеспечивались за счет «спонсоров» соревнований – именитых ярославских купцов, «отцов города», владельцев собственных конезаводов.

    Одним из самых страстных любителей конного спорта в Ярославле был представитель известной торговой династии – А.Н. Вахрамеев. По свидетельству современников, именно он стал душой и создателем местного Общества любителей конского бега, основанного в 1908 году. Во многом именно благодаря этому азартному купцу, скачки приобрели такую популярность в Ярославле.

    image-01-09-15-10-38-2

    На ярославском «циклодроме»
    «В овале ипподрома», по сведениям ярославских газет, устраивались не только конные заезды, но и велосипедные гонки. Велосипед – не роскошь, а средство передвижения – завоевал тогда безумную популярность среди «продвинутой» российской публики. Для велопрогулок и тренировок ярославцы выбирали безлюдные склоны в районе села «Крест» (современный Нефтестрой). Однако, несколько раз в году устраивались и настоящие велосипедные гонки на ярославском «циклодроме», где принимали участие не только члены местного Общества велосипедистов, но и офицеры местного гарнизона, а также спортсмены из Москвы, Петербурга, Харькова.

    К чести нашего велосипедного клуба заметим, что ярославцы редко уступали первые призы гостям. К примеру, в 1902 году, в нашумевшей гонке на 5 верст лучший ездок Ярославля господин Павловский значительно опередил «гордость московских велосипедистов» господина Богданова, пройдя дистанцию за 9 минут 8,8 секунды.

    Особенно интересными были заезды «На побитие рысистого рекорда», неизменно собиравшие толпы зрителей. В данном случае, наездники и велосипедисты мерялись силами, одновременно выступая на ипподроме и треке. Любители конного бега уверенно ставили на красавца-рысака по кличке Персик, слывшего в городе непобедимым. Однако велосипеду ярославца Муранова удалось превзойти даже этого скакуна.

    image-01-09-15-10-38-1

    Спорт – лучшее лекарство
    Нередко спортивные общества создавались при учебных заведениях – как, например, гимнастическое общество «Ярославский сокол» при Реальном училище. Однако, как правило, дорогостоящий спортивный инвентарь, экипировку да и попросту время для тренировок могли позволить себе лишь обеспеченные слои общества. Среди ярославских спорстменов можно было заметить представителей бизнес-элиты, известных врачей, юристов и даже именитых аристократов. В частности, Ярославское общество велосипедистов возглавлял немец И. Ф. Фишер – сын владельца Казанской аптеки Франца Фишера. Любопытно, что сама аптека на Екатерининской улице (ныне ул. Андропова) поначалу служила своеобразным «офисом» ЯОВ: здесь можно было заплатить членские взносы и даже купить спортивное снаряжение.
    Именно в аптеке Фишера приобретались и сезонные абонементы на посещение лыжной станции, что располагалась за городом – в Тверицах. Справедливости ради, стоит заметить, что лыжи долгое время считались среди обывателей «барской причудой». По воспоминаниям ярославца Сергея Дмитриева, большинство горожан о лыжниках отзывалось с недоумением – «с жиру бесятся»… Впрочем, ярославское Общество любителей лыжного спорта, не страшась предрассудков, нередко устраивало лыжные «вылазки» за город. И, кстати, участие в них охотно принимали и представительницы прекрасного пола.

    image-01-09-15-10-38

    Гит и гандикап
    И все же самым популярным видом спорта в дореволюционном Ярославле был, конечно, спорт конькобежный. В зимние месяцы коньками «болел» весь Ярославль – от сорванцов, скользивших на привязанных к валенкам выструганных дощечках, до профессионалов, завоевывавших престижные городские призы. Ледовые катки устраивались в каждом районе города, самый большой заливался в саду на Казанском бульваре. Именно о нем с восторгом писала газета «Северный край»: «Ледяной каток, устроенный Обществом велосипедистов, превзошел все ожидания публики своим благоустройством. Большой простор, прекрасный лед, образцовая теплушка с чайным буфетом и электрическое освещение… К тому же он защищен со всех сторон, так что катающиеся здесь меньше подвергаются ветру. Общество думает устроить в течение зимы один или два карнавала и несколько иллюминаций. На все эти гулянья сезонные посетители имеют вход бесплатный, хотя разовые билеты в эти дни будут стоить дороже. Каждый праздник будет играть музыка, если мороз не превысит 10 градусов».

    Несколько раз в сезон на катке проводились состязания среди конькобежцев-профессионалов. Участников было немного – 10-12 человек, но посмотреть на гонки собиралась масса народа. Газеты со знанием дела освещали программу соревнований: «гит с ходу – один круг; заезд для первого разряда – пятнадцать кругов (норвежцы); заезд второго разряда – десять кругов; гандикап (все разряды)…» При этом спортивный праздник не обошелся без развлекательной программы – «король огня Тотон» продемонстрировал зрителям чудеса дореволюционного файер-шоу.

    image-01-09-15-10-38-4

    Знатоки Олимпиад
    Командные виды спорта, такие как футбол, лишь набирали популярность в России и практически не были известны рядовому провинциалу. При этом определенную настороженность обывателей вызывал сам вид первых футболистов. Появляясь на поле в спортивных шортах «с голыми коленками», они смущали почтенную публику. Среди ярославцев начала XX века гораздо популярнее были «лаун-теннис», крокет и, конечно, русская лапта. Однако, и «олимпийские» виды спорта, начинавшие широко освещаться в российской прессе, постепенно завоевывали симпатии наших земляков. К примеру, после первой Русской Олимпиады, состоявшейся в Киеве в 1913 году, в Ярославле появились первые приверженцы спортивного плавания. А вот во время летних Олимпийских игр 1912 года, проходивших в Стокгольме, ярославцы неожиданно оказались для своих соотечественников «спортивными экспертами». По воспоминаниям современников, именно ярославские крестьяне-отходники, чудом добравшись до шведской столицы, не только с успехом продавали болельщикам сладости и сувениры, но и подвизались в качестве экскурсоводов, в красках повествуя всем желающим о волнующих подробностях и звездах Олимпиады.

    текст: Mария Aлександрова  фото: yarcеnter.ru, «Ярославль в открытках и фотографиях», Ярославль, 2005

  • «К нам едет государь!»

    spasskij-monastyr-tif

    Как ярославцы императоров встречали

    Не секрет, что древний Ярославль, любимец царей и императоров, не единожды имел счастье лицезреть вершителей российских судеб. И к чести наших земляков, гостей здесь всегда принимали «по-царски». Однако представления о «царском приеме» с веками, конечно, менялись, да и сами венценосные особы порой удивляли ярославцев экстравагантными выходками.

    Тюрьма Ивана Грозного
    Как ни парадоксально, далеко не все визиты первых лиц государства зафиксированы ярославцами с доскональной точностью. Вполне естественно, что современники, с трепетом ожидавшие царского кнута и пряника, интересовались, главным образом, практической стороной дела, оставляя светские подробности за кадром исторической хроники. Известно, к примеру, что Иван Грозный, питая особые чувства к древним ярославским монастырям, бывал здесь неоднократно, жертвуя немалые суммы на церковное благолепие. Один только Спасо-Преображенский монастырь получил от сурового царя две с половиной сотни сел и деревень, рыбные угодья и соляные варницы. Ярославские предания связывают царскую милость с существованием в стенах обители «тайной тюрьмы Иваны Грозного», куда он якобы лично приезжал навещать особо опасных преступников. Только вот документы упорно молчат о сей загадочной темнице…

    В Спасском монастыре останавливался по дороге «на царство» в Москву и юный Михаил Романов. Кстати, именно отсюда он отправил в столицу первый свой указ за подписью: «Царь Михаил». Из-за весеннего бездорожья он задержался в Ярославле почти на месяц, но о том, как коротал здесь время новоиспеченный монарх, нам, увы, ничего не известно.

    Не яснее дело обстоит и с шестью ярославскими визитами первого русского императора – Петра Великого. Историк Константин Головщиков сообщает лишь, что в 1696 году Петр специально прибыл в Ярославль, чтобы присутствовать на погребении своего любимца – 28-летнего князя Троекурова, погибшего от ран при осаде Азова. Судя по всему, ярославцам удалось лицезреть энергичного монарха и в начале его «славных дел» – в эпоху строительства «Потешной флотилии» на Плещеевом озере, и в конце жизненного пути — после создания в Ярославле знаменитой полотняной мануфактуры. Однако, краеведы по-прежнему спорят о том, где царь мог бы остановиться на ночлег, и на звание местного «домика Петра» претендуют сразу несколько каменных старожилов Ярославля.

    yaroslavskaya-gorodskaya-duma-vo-vremya-priezda-nikolaya-ii

    Императрица в гостях у купца
    К XVIII столетию предприимчивые и амбициозные ярославцы оказались вполне готовы к визитам державных особ. Петру Великому не довелось оценить стараний ярославских фабрикантов Затрапезновых, разбивших за Которослью подобие петербургского Летнего сада с фонтанами и беседкой -«Эрмитажем». А вот Екатерина Великая, посетившая Ярославль в 1765 году, осталась так довольна ансамблем Ярославской Большой Мануфактуры, что предпочла его Архиерейским палатам. Съездив для осмотра на фабрику Затрапезновых, высокая гостья прогулялась по саду и осталась на ночлег в приготовленных для нее покоях. Здесь же наутро императрица принимала ярославское купечество и дворянство, хвалила местность города и обещала приехать сюда вновь.

    Свое намерение Екатерина II осуществила уже через 2 года, путешествуя по Волге из Твери в Казань. Небольшая флотилия императрицы на 4 дня остановилась на Стрелке, где для подъема в гору была сооружена особая лестница. Апартаменты для высокой гостьи вновь были приготовлены в Митрополичьих палатах. А в доме фабриканта Холщевникова, также располагавшегося на волжском берегу, в честь императрицы был дан пышный обед. В тот майский вечер 1767 года ярославский берег Волги выглядел как никогда торжественно: проезд царского экипажа сопровождался залпами из установленных на берегу пушек, а по реке плавали украшенные флагами лодки. После ужина Екатерина II и ее свита любовались великолепными фейерверками, размещенными на трех плотах посреди реки.

    Оставив для истории сакраментальную фразу о том, что все поволжские города «прекрасны по ситуации, но мерзостны по постройкам», Екатерина положила начало радикальной перепланировке Ярославля на «регулярной» основе. А вот ее сын – Павел I, посетивший Ярославль в июне 1798 года, по легенде, велел разобрать на кирпич свеженький губернаторский дворец на Ильинской площади. Впрочем, факты говорят о том, что причиной сноса особняка стал не гнев императора, а просчеты поспешного строительства.

    imperatorskijparoxod-_mezen_-u-yaroslavskoj-pristani

    Губернатор залезает в долги
    В 1823 году в Ярославле останавливался и победитель Наполеона – император Александр I. Заранее узнав об этом посещении, ярославцы подготовились на славу. К приезду государя было завершено возведение роскошного особняка на Волжской набережной, призванного стать временной царской резиденцией. В соответствии с этой миссией, усадьба именовалась «Императорским дворцом для приезду», а в обычное время играла роль Губернаторского дома.

    petr-i-byl-v-yaroslavle-shest-raz20 августа 1823 года, в день визита Александра I, вся набережная была ярко освещена плошками и смоляными бочками, а на Волге горел большой «вензеловый щит». Ярославское дворянство известило императора, что «намерено иметь счастье дать бал для государя». По совету губернатора, местные аристократы приехали на бал с женами и дочерьми «в самом праздничном их платье». Многие горожане в порыве верноподданнических чувств даже ночевали на набережной. А вот ярославские торговцы и подрядчики, обслуживавшие прием, попали впросак: стремясь угодить царю, губернатор Безобразов целых 3 года не мог расплатиться с долгами!

    Впрочем, визит Александра I принес Ярославлю ощутимые выгоды. Рекомендовав укрепить берег Волги, император повелел министру финансов ассигновать на сей предмет 200 тысяч рублей. А вот проверять качество выполненных ярославцами работ предстояло уже его преемнику – Николаю I. Прогулявшись по нашей набережной и обозрев ее «нивелировку», Николай выделил еще 70 тысяч рублей на окончательное укрепление откосов камнем.

    Иллюминации не надо
    В отличие от предшественников, Николай I, в свойственной ему решительной манере, впервые прибыл в Ярославль достаточно неожиданно, предупредив, что не желает ни встречи, ни иллюминации в свою честь. Однако восторженные крики ярославцев не смолкали под окнами Губернаторского дома до поздней ночи. Для того чтобы спокойно уснуть, царю пришлось даже высылать к толпе парламентеров. Выспаться ему, видимо, удалось, поскольку на следующий день, на балу в Доме Призрения, император был весел и «удостоил с некоторыми почетными дамами пройти польский». Посетив Ярославль спустя 3 года, в 1834 году, он вновь танцевал полонез на балу в доме дворянина Александра Горяинова. Желая ближе познакомиться с городом, Николай I обозрел Демидовский лицей, больницы и монастыри и даже получил в подарок от купечества огромного осетра. На прощание император удивил ярославцев тем, что, переправляясь через Волгу в Тверицы, лично правил царской шлюпкой.

    Прогулки по Волге не избежал и наследник престола – будущий «царь-освободитель» Александр II, посетивший Ярославль в 1837 году в рамках «познавательного путешествия» по России. Приезд царевича совпал с чествованием Толгской иконы Богоматери, а на следующий день отцы города организовали для Александра лодочное катание: рулем правил губернатор, а гребцы «состояли все из почетных граждан». За лодкой царевича по воде следовала свита из сотни лодок, духовой оркестр и хоры песенников, а когда шлюпки поравнялись с Губернаторским домом, на набережной заиграли «Боже, царя храни!». Вечером весь центр города и Тверицкий берег были озарены «прелестной иллюминацией», устроенной при помощи сотен смоляных бочек и фонариков.

    nikolaj-ii-na-promyshlennoj-vystavke-v-polushkinoj-roshhe

    И все же пышное убранство города и трогательный восторг провинциалов не всегда прельщали монархов. В последний визит Николая I в Ярославль наши земляки были несколько обескуражены: с утра в город стекались сотни экипажей и толпы народа, все взоры были устремлены на балкон Губернаторского дома, но государь так и не удостоил горожан своим появлением: был слишком занят сочинением письма супруге.

    Концерт для императора
    Куда ярче и подробнее в ярославской истории запечатлен визит последнего русского императора – Николая II. Об этом знаменательном событии рассказывают не только многочисленные воспоминания, но и кадры кинохроники. Посещение царем Ярославля и других городов губернии было приурочено к важнейшей для страны дате – 300-летию дома Романовых.

    Центральные улицы и площади Ярославля были украшены флагами и шестами с золочеными орлами, в городе был организован набор волонтеров в Добровольную охрану государя, а журналисты и фотографы проверялись полицией на предмет благонадежности…
    Наконец, великий день настал. 21 мая Николай II вместе с семьей и свитой сошел c борта парохода на ярославский берег. Императорская семья посетила Успенский собор, старинные храмы и монастыри Ярославля, а также Промышленную выставку ярославского края, организованную в Полушкиной роще. Вечером государь с дочерьми почтил присутствием торжественный концерт в Доме призрения ближнего. Парадный зал был «эффектно декорирован материями, живыми цветами и тропическими растениями», а слух императора услаждали столичные звезды и, конечно, наш прославленный земляк – Леонид Собинов. Покоряя сердца ярославцев, Николай II передвигался по городу в парадном конном экипаже, а вот поездку в Ростов предпринял на любимом французском автомобиле, заложив традицию автопутешествий первых лиц государства по будущей федеральной трассе М-8.

    nikolaj-ii-stupaet-na-bereg-yaroslavlya-1913

    текст: Mария Aлександрова  фото: yarcеnter.ru, «Ярославль в открытках и фотографиях», Ярославль, 2005

  • Под сенью лип цветущих… История садов и парков Ярославля

    besedka-na-kazanskom-bulvare

    Если Киев – город каштанов, то Ярославль, безусловно, — «липовый город». Именно так в шутку называют его туристы, удивляясь обилию тенистых аллей и парков. «Зеленым» Ярославль прослыл давно, но кто же заложил в нашем городе столь удачную традицию? Кто впервые нанес на карту провинциального городка иностранные словечки «сквер» и «бульвар»? Оказывается, этих героев мы можем назвать поименно, а посаженные ими вековые деревья и сейчас живут в самом сердце Ярославля. 

    Уголок Европы в Ярославле
    Как ни парадоксально, первый рукотворный парк Ярославля – отголосок эпохи петровских реформ – расположен вовсе не в центре. История Петропавловского парка, разбитого еще в XVIII столетии, тесно связана со старейшим предприятием города – Ярославской Большой мануфактурой.

    В 1720-х годах ярославские купцы Затрапезновы, следуя чаяньям Петра, основали на правом берегу Которосли полотняное производство, справедливо претендовавшее на звание крупнейшего промышленного предприятия Ярославля. И именно здесь, у живописного каскада из пяти прудов, владельцы предприятия создали роскошный парк, способный удивить даже столичное общество. Судя по всему, образцом для Затрапезновых стали любимые Петром Великим голландские сады эпохи барокко. В европеизируемой России в моду входил принцип регулярности, и в основу нашего парка был положен «двойной конверт»: 2 квадрата безупречно ровных дорожек, вписанных один в другой. Основу Петропавловского парка составляли, в первую очередь, липа и дуб, в меньшей степени – тополь, ясень, вяз и клен. В центре сада располагался павильон, не без столичной подсказки названный Эрмитажем. По воспоминанию современника, обстановка павильона была скромной: простой деревянный стол и «дубовое канапе», которое поднималось вверх при помощи специального механизма, укрывая гостей от посторонних глаз. Шпалеры подстриженных кустарников также способствовали идиллической обстановке, образуя уединенные «зеленые кабинеты». На известной гравюре А. Ростовцева, созданной по заказу Затрапезновых в 1831 году, отчетливо видны даже статуи и фонтаны на дорожках парка. Кстати, вода в фонтаны нагнеталась при помощи ветряных мельниц.

    demidovskij-skver

    Регулярный парк Затрапезновых нередко сравнивали с Летним садом Петербурга. Говорят, ярославские купцы намеревались проводить здесь ассамблеи, а в 1741 году сходство с северной столицей усилилось: у истока ручья был возведен уникальный для Ярославля храм Петра и Павла, подражающий Петропавловскому собору Санкт-Петербурга.

    Под влиянием времени и моды Петропавловский парк постепенно утратил свою регулярную планировку, стал парком «пейзажным», а в начале XX века вся его территория стала дачей управляющего фабрикой А.Ф. Грязнова. Лишь один раз в году – на Пасху – ворота в парк открывались для всех, и рабочий люд мог чинно прогуляться под сенью вековых деревьев.

    kazanskij-bulvar

    На смену городским валам…
    Французское слово «бульвар» не всегда имело привычный нам смысл. Изначально оно означало земляной вал с частоколом. Решающую роль в судьбе слова сыграл Людовик XIV. В 1670 году он приказал снести окружавшие Париж стены, на месте оборонительных сооружений возникли широкие улицы, обсаженные деревьями, а название «бульвар» так и осталось.

    Этот краткий экскурс в историю французского языка, как ни странно, имеет к Ярославлю самое непосредственное отношение. Ведь и любимый нами Казанский (а ныне Первомайский) бульвар разбит «по парижскому образцу». Когда-то по линии современной Первомайской улицы проходила дуга городских укреплений, тянувшаяся от Волги до Которосли. К XVIII веку ярославская крепость утратила актуальность, а к 1820 году земляной вал был разобран. На освободившееся пространство претендовали десятки расчетливых дельцов, намереваясь застроить его «доходными» домами. Однако ярославский губернатор Александр Безобразов предложил последовать примеру парижан и озеленить город. Идея была подхвачена, и вскоре от Волги до городского театра протянулась липовая аллея, призванная стать местом отдыха и полезных для здоровья моционов.

    Уже к середине XIX века Казанский бульвар состоял из трех липовых аллей, прерывавшихся Семеновской (ныне Красной) площадью. Кусты шиповника и сирени пышным цветом оттеняли кроны молодых деревьев, а со стороны Стрелецкой улицы располагалась просторная зеленая лужайка для гуляний и аттракционов. Здесь же была оборудована одна из первых в городе детских площадок с качелями и каруселями, ежедневно заполнявшаяся маленькими ярославцами и их гувернантками.

    vlasevskij-sad

    Власьевский сад
    Небольшой сквер на площади Волкова – тот самый, где сегодня возвышается памятник первому русскому актеру, в некотором роде тоже стал пионером «зеленого» жанра в Ярославле. «Изобретателями» скверов оказались педантичные англичане, придумавшие беспроигрышную схему жилого квартала: квадратная площадь, по периметру – дома, а в центре – сад с оградой. Именно так, с квадрата незастроенной земли, началась и история первого ярославского сквера, что зеленеет близ городского театра.

    В 1859 году на участке земли между театром и церковью Святого Власия был разбит квадратный сквер, получивший название Власьевского сада. В отличие от ярославских бульваров, засаженных преимущественно липами, Власьевский сад выделялся разнообразием зеленого убранства. По диагоналям сада были проложены 2 еловые аллеи. «Ярославские губернские ведомости» выражали надежду, что благодаря хвойным шпалерам «садик на Власьевской площади непрерывно будет зеленеть и зимой, и летом».

    В конце XIX века с устройством в городе водопровода в центре сада появился фонтан с античной фигурой Вакха – бога веселья. В будние дни Власьевский сад был открыт с 9 утра и до 9 вечера, а по праздникам здесь играла музыка. Особенно оживленными эти аллеи становились накануне Троицы. По существовавшей в Ярославле традиции, в 7-й четверг после Пасхи, именуемый в народе «Семик», во Власьевском саду устраивались детские гулянья, а на боковых аллеях торговали игрушками и сладостями.

    kazanskij-bulvar-foto-1910-x-gg

    У медного столпа
    Еще один сквер – Демидовский – появлся в Ярославле лишь спустя четверть века. Трудно поверить, но еще 150 лет назад на месте этого тенистого уголка не было ни одного деревца. По регулярному плану 1778 года здесь располагалась Плацпарадная площадь, предназначавшаяся для проведения военных смотров. Благодаря «медному столпу», сооруженному в 1829 году в честь мецената Павла Демидова, она приобрела сходство с Дворцовой площадью Петербурга, однако, в отличие от столичной, большую часть времени оставалась пустой, пыльной и весьма неприглядной.

    Выход нашел городской голова Иван Вахрамеев. Его особняк располагался против Демидовского столпа, и о клубах пыли под окнами он знал не понаслышке. В 1885 году терпение купца подошло к концу, и на собственные средства он засадил Плацпарадную площадь деревьями. Поколения ярославцев приходили сюда отдохнуть в тени аллей у фонтана, украшенного фигурой аиста. Поначалу сквер звался Вахрамеевским, затем – Демидовским, а иногда Ильинским садом, в честь церкви Ильи Пророка. В советское время аиста на фонтане сменил Буратино, медный столп пустили на переплавку, а сам Ильинский сад, где появился памятник павшим красноармейцам, едва не назвали «Сквером братских могил». Идея эта, к счастью, не нашла поддержки. В 1934 году многократно переименовывавшаяся площадь получила имя героев-челюскинцев, но сквер так и зовут Демидовским в память о меценатах и традициях старого Ярославля.

    Тон задает губернатор
    «Имидж» зеленого города Ярославлю создавали не только общественные скверы и парки, но и небольшие усадебные сады. Даже купеческие усадьбы здесь имели огороды, а во дворах обывателей в изобилии росли яблони и вишни. К концу XVIII столетия иметь при доме собственный сад для прогулок и отдыха стало не только выгодным, но и престижным. Начало новой моде положил первый ярославский губернатор Алексей Мельгунов, выстроивший на берегу Которосли дом-дворец, окружив его большим садом. Традиция эта сохранилась и в новой губернаторской резиденции на Волжской набережной. По моде той эпохи губернаторский парк был разбит в английском, или «пейзажном», стиле. В саду были посажены «неплодовитые» деревья, а выйти сюда можно было из бельэтажа дворца по каменным сходам.

    В середине XIX века в губернаторском саду были устроены 2 беседки, одна из которых была оформлена в китайском стиле. Вскоре появилась и теплица для выращивания овощей и фруктов к столу Его превосходительства. Со временем в саду были устроены водопровод для поливки и фонтан, за содержанием которого следил г-н Иоссель, заменявший по необходимости «медную иглу для брызгов».
    Cтараниями городских властей «пейзажные» сады появились при Демидовском лицее на Стрелке, у Дома Призрения ближнего на на Ростовской улице (ныне ул. Андропова) и даже у дома полицмейстера. Уютными садами гордились многие приходские храмы и монастыри. Иван Аксаков, посетивший наш город в 1849 году, восхищался: «Церквей – бездна и почти все с оградами, с зеленым двором или садом вокруг».

    Советская эпоха с ее «генеральными планами» положила начало новым паркам, но эти, старинные, овеянные легендами, особенно дороги древнему городу. Под сенью вековых лип гуляли Некрасов, Островский и Собинов, а сегодня настал наш черед продолжать зеленую историю Ярославля…

    текст: Mария Aлександрова  фото: yarcеnter.ru, «Ярославль в открытках и фотографиях», Ярославль, 2005

  • Я вам пишу… Женщины-поэтессы в истории Ярославля

    g-chulkov-m-petrovyx-a-axmatova-i-o-mandelshtam-1930-e-gg

    Кто из нас не переживал за пушкинскую Татьяну, решившуюся первой признаться в любви избраннику? Кто не восхищался проникновенными строками Анны Ахматовой или Марины Цветаевой? Однако и Ярославская земля знала немало женщин, наделенных чутким сердцем и несомненным поэтическим дарованием. В нынешнем году, ставшим для России Годом Литературы, мы предлагаем вспомнить полузабытые имена и непростые судьбы ярославских поэтесс, чьи стихи и сегодня звучат воплощением любви и женственности.

    Жестокий романс
    Среди литературных шедевров «золотого» XIX столетия стихотворный сборник провинциальной поэтессы Юлии Жадовской занимает скромное место. Здесь нет «программных» произведений и узнаваемых цитат – лишь искренние, слегка наивные строчки. И все же десятилетия спустя они хранят главное – подлинность чувства, узнаваемого и близкого каждому и в позапрошлом, и в нынешнем веке.
    Казалось бы, самой судьбой ярославне Жадовской был уготован тернистый путь страданий. Она родилась с плохим зрением, без кисти левой руки, а в 4-летнем возрасте потеряла мать. Овдовевший отец, cлуживший чиновником особых поручений при ярославском губернаторе, отправил Юлию в деревню – на воспитание к родным. В усадьбе, затерянной в костромской глуши, единственными друзьями детства для девочки были книги. Позднее тетка Юлии, поэтесса Анна Корнилова, стремилась дать племяннице хорошее образование, однако местный пансион «для благородных девиц» не удовлетворял ее требования. Не проучившись там и двух лет, Юля вернулась в Ярославль, где отец нанял для нее домашнего учителя. Молодой преподаватель ярославской гимназии Петр Перевлесский стал для 16-летней девушки самым близким другом. Именно ему она доверяла свои первые стихотворения, с ним делилась мечтами и творческими замыслами. Молодые люди полюбили друг друга, но отец и слышать не хотел об их браке. Союз дворянки с сыном дьячка казался старому чиновнику возмутительным мезальянсом, и, использовав связи, Жадовский добился, чтобы дерзкого учителя перевели из Ярославля в столицу.

    Юлия оставалась верна своей первой любви всю жизнь, воспев в стихах и глубину юношеского чувства, и горечь утраты. Деспотичный, но любящий отец поддерживал робкие шаги девушки на литературном поприще. Вместе с ним Юлия побывала в Москве и Петербурге, завязав знакомство с корифеями литературы – Тургеневым, Вяземским, Аксаковым. «Русский вестник» и «Москвитянин» не раз печатали стихи ярославской поэтессы, а Николай Добролюбов решительно причислил ее первый сборник к «лучшим явлениям поэтической литературы». Не удивительно, что более 20 стихов Жадовской были положены на музыку, превратившись в популярные романсы. «Ты скоро меня позабудешь, но я не забуду тебя» – эти строчки, написанные Юлией, стали источником вдохновения для Александра Варламова, Михаила Глинки и Александра Даргомыжского. Этот романс был одним из самых популярных на рубеже XIX – XX столетий, а песню «Я все еще его, безумная, люблю» в исполнении Жанны Рождественской можно услышать и сегодня.

    В доме Жадовских на Духовской (ныне Республиканской) улице регулярно собирался литературный салон, где встречались сливки ярославской интеллигенции, нередко гостил Иван Аксаков. Вместе с отцом Юлия организовала издание «Ярославского литературного сборника», средства от продажи которого направлялись на благотворительные цели. Еще в молодости Юлия взяла на воспитание девочку-сироту, свою дальнюю родственницу, а в 38 лет вышла замуж за пожилого вдовца, доктора Карла Севена, оставшегося с пятью детьми на руках. Отдав приемным детям нерастраченную нежность и ласку, Юлия глубоко похорoнила в своей душе мечты о личном счастье. Однажды в Петербурге она вновь встретилась с единственной любовью своей жизни – Петром Перевлесским. Бедный учитель стал известным профессором в Царскосельском лицее, однако годы надежд безвозвратно прошли:

    После долгой тяжелой разлуки,
    При последнем печальном свиданьи,
    Не сказала я другу ни слова
    О моем безутешном страданьи…
    Нет, лишь только его увидала,
    Обо всем, обо всем позабыла.
    Не могла одного позабыть я –
    Что его беспредельно любила…

    +
    adam-mickevich-na-skale-ayudag-xud-v
    adam-mickevich-na-skale-ayudag-xud-v
    +
    karolina-pavlova-yanish
    karolina-pavlova-yanish

    Хозяйка светского салона
    Юлия Жадовская, не дожив и до 60 лет, умерла в сельской тиши – в своей усадьбе под Буем. А вот родившейся в Ярославле Каролине Яниш за долгую жизнь довелось повидать и огни шумных столиц, и пасторальные пейзажи Германии. Отец Каролины, профессор Карл Яниш стоял у истоков создания Ярославского высших наук училища (в будущем – Демидовского лицея). Именно он стал первым руководителем училища, однако со временем вместе с семьей переехал в Москву. Именно там юная Каролина, слывшая среди знакомых «одаренной девицей», познакомилась с польским поэтом Адамом Мицкевичем, имевшим репутацию бунтаря. В 18 лет Каролина согласилась стать его невестой, однако родные ее, конечно, не могли допустить этого брака. Впрочем, и сам жених, казалось, охладел к любимой, и вместо того, чтоб добиваться ее руки, навсегда уехал из Москвы. Покинутая девушка нашла утешение в стихах – переводила немецких классиков, а вскоре прославилась в московских кругах как талантливая поэтесса. Однако, получая письма от Гете, печатаясь в столичных журналах, Каролина была одинока, считаясь по меркам той эпохи уже немолодой невестой. Не желая оставаться старой девой, в 29 лет она вышла замуж за писателя Николая Павлова – отчаянного игрока с подмоченной репутацией. Впрочем, положение замужней дамы позволило Каролине завести собственный салон, о котором она так мечтала. Здесь, по воспоминаниям современников, она собирала цвет московской богемы, пока легкомысленный супруг не промотал все ее состояние. Несчастливый брак закончился скандалом: Павлов был посажен в долговую яму, а затем выслан из Москвы. Злые языки поговаривали, что поэтесса сама «посадила» бедового мужа, поэтому, не желая пересудов, Каролина оставила Москву, а вскоре и Россию. Побывав в Константинополе и Италии, она 30 лет прожила в Германии, скончавшись в 84 года в Дрездене. Всеми забытое, ее имя, пожалуй, кануло бы в Лету, если бы не Валерий Брюсов. В 1915 году он издал собрание сочинений Каролины Павловой, воскресив для читателей талант одной из самых ярких русских поэтесс середины XIX века.

    +
    mariya_petrovyx
    mariya_petrovyx
    +
    yuliya-zhadovskaya-portret-xud-n-p
    yuliya-zhadovskaya-portret-xud-n-p

    Домолчаться до стихов
    Иной была судьба Марии Петровых, родившейся в начале XX столетия в Норском посаде. Ярославские пейзажи навсегда вошли в ее жизнь: «Природа, окружавшая мое детство, была на диво хороша: крутой берег Волги — гористый, с оврагами… На крутых горах – церкви… Леса кругом были чудесные: или темные, хмурые – ель, или светлые – береза». Добираться в городскую школу приходилось долго, но и этот путь радовал творческую душу:

    Очарованье зимней ночи.
    Воспоминанье детских лет…
    Пожалуй, был бы путь короче
    И замело бы санный след.
    Но от заставы Ярославской
    До Норской фабрики, до нас,–
    Двенадцать верст морозной сказкой
    Под звездным небом в поздний час…

    Так писала Мария годы спустя, вспоминая старинную Романовскую заставу с двуглавыми орлами и Загородный сад, мимо которых пролегала дорога домой. Первое свое стихотворение она написала в 6-летнем возрасте и, открыв в себе этот дар, связала с ним свою судьбу. Уже в 14 лет, уже в советском Ярославле, она была принята в местный Союз поэтов, а в 17 лет поступила на Высшие государственные литературные курсы в Москве. Вместе с Марией учились Арсений Тарковский, Даниил Андреев, Юрий Домбровский… Став студенткой МГУ, Петровых дружила с Осипом Мандельштамом, а Анна Ахматова назвала одно из ее стихотворений «шедевром лирики последних лет».
    А годы между тем были непростыми – сталинский террор, война… Муж Марии, музыковед Виталий Головачев был осужден на 5 лет лагерей, где и умер. Казалось, было не до поэзии. «Я не носила стихи по редакциям, – говорила она, – Было без слов понятно, что они «не в том ключе». Да и в голову не приходило ни мне, ни моим друзьям печатать свои стихи. Важно было одно: писать их».

    Во время Великой Отечественной Мария отправилась в эвакуацию с 4-летней дочерью в Чистополь, где Борис Пастернак организовал ее первый литературный вечер. И все же чаще о Петровых говорили как о талантливой переводчице, дарившей советскому читателю произведения армянских, грузинских, литовских, польских поэтов. К собственному творчеству она всегда была строга, советуя коллегам-поэтам: «Умейте домолчаться до стихов». При жизни Мария выпустила лишь одну собственную книгу – тоненький, малотиражный сборник. Однако ее стихи, восхищавшие известных современников, многие знали и знают наизусть. Неслучайно Тарковский называл их «подвигом преданности искусству поэзии». Сама же «молчаливая» ярославна говорила об этом просто:

    Вообрази — тебя уж нет,
    Как бы и вовсе не бывало,
    Но светится твой тайный след
    В иных сердцах… Иль это мало —
    В живых сердцах оставить свет?..

    текст: Mария Aлександрова