Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Ничего не найдено.

  • В поисках сенсации: приключения столичного репортера в Ярославле 1880-х годов

    Российская провинция всегда оставалась для москвичей и петербуржцев иной реальностью, непостижимой, но притягательной. Избы и сонные городки, мелькавшие за окнами экипажа, представлялись жителям суетных столиц лубочной картинкой, где в каждом штрихе – исконная, «сермяжная» правда. Казалось, где как не в провинции искать разгадку русской души? Именно так рассуждал и питерский журналист Иосиф Колышко, ступая на ярославский перрон зимним утром 1887 года. Нашел ли он ответ на свои вопросы, судите сами.

    Авантюрист «Серенький»
    Пассажир, прибывший в Ярославль для обстоятельного знакомства с русской глубинкой, был личностью весьма неординарной. Поляк Иосиф Колышко, выходец из небогатой дворянской семьи, сумел за несколько лет сделать головокружительную карьеру, став чиновником особых поручений при главе МВД графе Толстом. Однако столичному бомонду он был известен, прежде всего, как плодовитый журналист, печатавшийся в самых популярных изданиях, – от пафосного журнала «Гражданин» до дешевой ежедневной газеты «Русское слово».
    Обращаясь к петербуржским читателям под псевдонимами «Баян» и «Серенький», Колышко неизменно был в курсе всех политических интриг империи. На исходе XIX века злободневная книга «Маленькие мысли Серенького» станет метким отражением противоречивой эпохи, а ее автор, скрываясь за нарочито скромным псевдонимом, окажется одной из влиятельнейших персон в окружении Сергея Витте. Об этом великом министре Колышко впоследствии напишет пьесу и сценарий для немого кино. Впрочем, и сам «Серенький» вполне мог бы стать героем авантюрного романа. Лишившись должности по подозрению во взятках, он быстро восстановит позиции на государственной службе, но в годы Первой мировой войны впутается в шпионский скандал и будет арестован. Уже в эмиграции Колышко, как птица Феникс, вновь возродится для общества, возглавит литературную жизнь Ривьеры, напишет мемуары о предреволюционной России… Но это все это будет позже. А пока, ранним утром 1887 года, 26-летний репортер из Питера оглядывал безлюдные улицы Ярославля, лелея мечту о будущей книге c многообещающим названием: «Очерки современной России».

    Извозчики здесь дешевле
    Совершая путешествие по Тверской, Ярославской и Костромской губерниям, Колышко вознамерился предоставить читателям исчерпывающий анализ провинциальной жизни. Для начала он велел извозчику отвезти его в лучшую гостиницу.
    – В Кокуевку изволите? – осведомился возница
    – В какую еще «Кукуевку»?
    – В гостиницу купца Кокуева, – невозмутимо ответствовал извозчик. – Лучше в городе нет!

    Рассудив, что «Англетера» в Ярославле, пожалуй, ожидать не приходится, столичный гость покорно согласился. За деревянными предместьями показался город, сияя золотом куполов и белизной заснеженных улиц. Кокуевская гостиница у Знаменской башни, невзирая на забавное название, и правда оказалась вполне приличной, вселяя радужные надежды: «Лежа на мягком пружинном матрасе без излишних неровностей, я стал рисовать себе картины моей будущей жизни в сем граде. Провинциальное, чисто русское общество представлялось мне в самых заманчивых красках. Радушное семейство, крылечко, самовар, вечер с танцами, хорошенькие провинциалочки…» В мечтах пролетело утро, и пусть обед оказался прескверным, наш герой с энтузиазмом отправился на экскурсию.

    Приценившись к услугам извозчиков, терпеливо поджидавших седока на «Власьевской бирже», рядом с Кокуевкой, Колышко с удивлением заметил, что среди лошадей попадаются «тысячные рысаки», а возницы, в отличие от дерзких столичных коллег, не запрашивают ни «красненькой», ни «синенькой», скромно довольствуясь положенным по таксе двугривенным. Как и большинство современных туристов, Иосиф Колышко, начал осмотр Ярославля с Волжской набережной, резонно заметив, что «Волга здесь будет пошире Невы». Радовало и привычное для питерца название «Стрелка», однако знакомство с этой достопримечательностью обернулось курьезом. Дело в том, что недогадливый, а может попросту ленивый извозчик привез Колышко на полукруглую площадку у Семеновского моста, где сегодня стоит памятник Некрасову. Именно эту видовую площадку журналист описал в книге как знаменитую ярославскую Стрелку, и смеем предположить, что ошибка эта отнюдь не была единственной.

    «Духовская – это наш Невский»
    Ильинская площадь, «похожая на большое поле, заставленное в живописном беспорядке домами и церквями», поражала тишиной и безлюдьем. Возница, ответив, что «так у нас завсегда», для разнообразия направил сани на Духовскую (ныне ул. Республиканская).

    Здесь, напротив, царило воскресное оживление. На перекрестке наших героев чуть не сшиб лихой рысак, запряженный в беговые саночки, и извозчик вместе с седоком тут же включился в азартную гонку. Как выяснил Колышко, «Духовская улица – это наш Невский. Испокон веков она является местом ристалища местного купечества, отводящего душу от шестидневного сидения в конторах за счетами. Их ожиревшие и упитанные тела, бесспорно, нуждаются в этом моционе. С другой строны, нуждается их самолюбие в бешеной скачке, дающей возможность показать всему городу свою лошадь и свою упряжку. Часто по несколько семей гнались между собой, рискуя разбиться в щепки. Но видимая опасность не устрашала ездоков. Их лица сияли беспечным счастием и лоснились румянцем».

    При закрытых дверях
    Воодушевленный этой, почти кустодиевской картиной, Колышко вскоре пришел к выводу, что именно в среде купечества следует искать главный нерв ярославской жизни. «Действительно, – рассуждал он, катаясь по городу, – лучшие дома здесь принадлежат купцам, а торговый Ярославль, собственно, никогда не был городом дворянским». В поисках колоритного материала, Колышко завел знакомство с молодым фабрикантом – по слухам, одним из главных городских повес. Впрочем, юный магнат, выглядевший старше своих лет, слегка разочаровал репортера: ярославское купечество пуще всего почитало семейный очаг, а единственным проблеском светской жизни были ежедневные походы в храм с супругой. Лишь напоследок купчик разоткровенничался с обаятельным журналистом: «Придет время, что нужно душе простор дать, – соберемся компанией 7-8 человек, да в уединенную гостиницу, в номер. Двери на запор. Ну, значит, и до утра… Отдыхаем просто, без затей. На утро – кого довезут, а кто и сам до дому доберется. А уж если больно надоест, так и в Москву можно. Всего ночь езды. Поедешь денька на 3-4, освежишься. Да так, что потом и месяц из дому не потянет».


    Таланты и поклонники
    Устав от сплетен о семейных распрях ярославских «архимиллионеров», почитавшимися здесь главными событиями светской хроники, Колышко поспешил в театр. Атмосфера первой русской сцены внушала священный трепет, а яркая афиша сулила свидание с «Прекрасной Еленой». Однако входя с благоговением в зал театра, Колышко вышел оттуда со страшной головной болью: «Елена» оказалась дамой некрасивой и безголосой.

    Впрочем, проблема была не столько в талантах, сколько в поклонниках. Городской голова Вахромеев «ухлопал» на перестройку театра массу средств, антрепренеры приглашали в Ярославль столичных звезд, но все тщетно. По слухам, недавно на сцене волковского играла сама Федотова – «ветеран столичной драмы», но зал был трогательно пуст. Актриса, которой не заплатили даже за дорогу, учинила скандал, восклицая: «Ноги моей здесь не будет!». Приговор, вынесенный Колышко в адрес горожан, был еще суровее: «Если б Волков жил в наши дни, он ни за что бы не основал театра в Ярославле. Мне нигде не случалось видеть такого равнодушия к сцене, как в ярославцах».

    Офицеры танцуют до самозабвения
    С гораздо большей охотой публика любовалась артистами во время гуляний на бульваре. «Все эти «первые любовники» такие красивые, стройные, элегантные! – признавалась репортеру одна «легко воспламеняющаяся особа». – Всякий в цилиндре, одет изящно, в перчатках – одним словом, джентльмены…»

    И все же справедливости ради наш автор должен был признать, что «общественная жизнь в Ярославле течет несравненно бойчее, чем в соседних Твери, Костроме или Вологде». К примеру, Колышко удалось посетить ярославский Артистический кружок, ставивший лишь 2-3 спектакля в сезон, но приятно удивлявший редкими для провинции талантами. Побывал он и в Офицерском клубе, где всегда была бездна военных, «танцевавших до самозабвения», а карточная игра, напротив, была под запретом – «чтобы дамы не сидели».

    Покидая Ярославль, Колышко признавал, что «два зимних месяца, прожитых здесь, все-таки не оставили впечатления провинциальной скуки. Напротив, впечатление скорее благоприятное: богатый русский город Ярославль остался им и поныне. Есть даже что-то городое и величественное в этом спокойствии, в этой солидности». Сенсации не получилось – одна лишь бесхитростная проза российской повседневности. «Однако, – писал наш герой, – то, что на первый взгляд казалось бесцветным, потом облеклось в свои формы, полные жизни и интереса. И, расставаясь с красивым Ярославлем, я желал только одного – поскорее с ним свидеться».

     текст: Mария Aлександрова

     

  • Скромное обаяние буржуазии: как жили ярославские богачи минувших столетий

    В середине позапрошлого века Иван Аксаков, оказавшись в провинциальном Ярославле, с удивлением замечал: «Роскошь в городе страшная. Мебель, квартиры – все это старается перещеголять и самый Петербург…» Возможно, поэт и преувеличил масштабы местной ярмарки тщеславия, но лишь самую малость. Ярославские богачи эпохи Островского действительно любили пожить на широкую ногу, проявляя в этом вопросе если не вкус, то, по крайней мере, завидную изобретательность.

    «Мещане во дворянстве».
    В те достопамятные времена Ярославль мог похвастаться добрым десятком «элитных» кварталов, утопавших в зелени частных садов и оранжерей. Эффектные фасады и интерьеры гостиных во всем подражали аристократическим привычкам столиц. Однако богатая ярославская усадьба была, как правило, усадьбой купеческой. И это немудрено: в то время как дворяне предпочитали жить в Петербурге или загородных резиденциях, торговое сословие держало руку на пульсе бизнеса, возводя роскошные пенаты «на шумных улицах градских». Собственная усадьба выступала знаком принадлежности к особой касте – элите городского общества. Коммерсанты средней руки обычно селились в комнатах над конторой или магазином, но человеку солидному по законам света подобало жить особняком.

    В эпоху Екатерины Великой и Александра I именитые купцы, выбираясь из торговых кварталов, устремились в самое сердце Ярославля, потеснив и «дворянcкие гнезда», и «присутственные места». Дело в том, что, согласно регулярному плану, центральную часть города надлежало застраивать исключительно каменными домами, а деньги на такое строительство находились далеко не у всех. Обживая центр, ярославские толстосумы послушно следовали строгим законам классицизма, на ходу усваивая нормы и правила «красивой жизни». Взять хотя бы старинную усадьбу пушкинских времен, что по сей день красуется в двух шагах от церкви Ильи Пророка. Дом с мезонином, два флигеля, ворота с изящной аркой… Казалось бы, не обойтись здесь без дворянского герба над входом, без кучера в ливрее у крыльца. Но нет!

    Хозяева усадьбы – вчерашние крестьяне, виноторговцы Матвеевские, шагнувшие из крепостных в первую гильдию ярославского купечества. Поселившись на главной площади города, они любовались парадами из собственных окон и в 1812 году приютили у себя семью московского губернатора Ростопчина. Впрочем, по воспоминаниям сиятельных постояльцев, за представительным фасадом, в богато обставленной гостиной, царили грубоватые привычки нуворишей. На званом вечере у Матвеевских гости и хозяева шумели как на базаре и с азартом щелкали орехи, разгрызая их зубами, а то и попросту давили скорлупу ногой.

    Атланты, львы и скарабеи
    С 1858 года следовать «образцовым фасадам» в частном строительстве стало необязательно, и ярославская буржуазия открыла для города эпоху нарядной эклектики. Предоставив свободу действий таланту и кошельку, вторая половина XIX века стала временем эффектных купеческих «палаццо». Именно так – ни больше ни меньше – ярославская пресса именовала особняк фабриканта Николая Сорокина на Большой Рождественской (ныне ул. Б. Октябрьская). Этот огромный дом-дворец с каменной оградой, украшенной лежащими львами, смотрелся почти по-питерски. Однако в дореволюционном Ярославле он был далеко не единственным образчиком дерзких амбиций местного купечества.

    К примеру, богач и кутила Иван Дунаев, поселившись по соседству с собственной табачной фабрикой, выстроил на Дворянской улице (ныне пр-т Октября) знаменитый дом «с атлантами». Возведенный в 1886 году по проекту архитектора Николая Поздеева, он буквально сразил ярославцев ошеломляюще богатым декором в духе Ренессанса. Лепные гирлянды на фасадах, затейливый купол и, конечно, оригинальные кронштейны балкона в виде античных мужских фигур сделали дом «табачного короля» настоящей легендой Ярославля. Восхищение вызывали и интерьеры дунаевского особняка: столовая «красного дерева с бронзой», огромная бильярдная, оранжерея… Ивану Дунаеву принадлежал даже собственный оркестр, украшавший своим присутствием и домашние праздники, и городские мероприятия.
    Миллионеры Пастуховы, вдохновленные известиями о раскопках в древней Помпее, устроили в собственном доме небольшую комнату, задуманную по типу экседры – беседки, открытой с трех сторон. В античной архитектуре своды таких помещений поддерживались лишь колоннадой по периметру. Однако в условиях северного климата Пастуховы проявили изобретательность и застеклили проемы между колоннами. Благодаря черному фризу с изображениями мифических животных, интерьеры особняка дышали романтикой археологических открытий, а его фасад, щедро украшенный лепниной, и сегодня остается украшением улицы Пушкина.

    Самым же удивительным оказался, пожалуй, дворец купца Никиты Понизовкина в деревне Гузицыно (ныне – Красный Профинтерн). Разбогатев на переработке картофеля, Понизовкин был одним из самых «прогрессивных» представителей своего сословия: участвовал в первых российских автопробегах на роскошном автомобиле «Лоррен-Дитрих», много читал и путешествовал. Для себя и своей молодой жены картофельный магнат заказал грандиозный особняк в «романском» стиле, который в народе по сей день величают не иначе как «замком». В доме Понизовкина и правда царила атмосфера волшебного средневековья: гостиная звалась «золотой», угловая башня – «увеселительной»…

    Зимний сад под стеклянной крышей был оформлен сценами из греческих мифов, а вестибюль украшен египетскими колоннами в виде пучков лотоса и изображениями жука-скарабея. Здесь было все для беспечной жизни: двусветный танцевальный зал, прекрасные ковры, лучшая мебель из столичного магазина «Мюр и Мерилиз». Библиотека, выполненная из черного дуба, вмещала почти четыре тысячи книг, а под окнами, на волжской глади, красовалась прогулочная яхта «Светлана». Жаль только, что купцу не удалось насладиться семейным счастьем в стенах этого чудного дома. Прожив 6 лет в браке, Понизовкины развелись и разделили детей. Причина развода, как утверждают документы, была банальной: «прелюбодеяние супруга».

    «В каждой избушке – свои погремушки»
    Любой купец в обустройстве своей резиденции вольно или невольно демонстрировал не только свой достаток, но и собственные пристрастия, привычки и увлечения. Из уст в уста передавались в Ярославле слухи о том, что в доме купцов Оловянишниковых установлен первый в городе лифт, а табачный фабрикант Федор Вахрамеев, вместо того, чтоб париться в бане, завел в своем особняке диковинную комнату с мраморной ванной. Впрочем, к роскошной жизни тяготели далеко не все ярославские негоцианты. В частности, дом богатых хлеботорговцев Крохоняткиных, живших на Железной улице (ныне ул. Кооперативная), остался равнодушен к веяньям архитектурной моды и напоминал скорее крепкую избу, нежели жилище коммерсанта. Здесь все было по-русски: первый этаж кирпичный, второй – обшит тесом. Щедро украшенные резьбой веранды (надо полагать, для семейных чаепитий), 10 изразцовых печей по всему дому, стены, расписанные масляными красками вместо модных обоев, и, конечно, массивные ворота. Владельцы фабрик и пароходов, Крохоняткины, поселившись на тихой Железной улице, казалось, недвусмысленно намекали миру: «Мой дом – моя крепость».

    Не самым престижным кварталом для купеческой резиденции была Рождественская (ныне ул. Нахимсона), где проживали известные в городе чаеторговцы Огняновы. На Рождественке было суетно, тесно от обилия всевозможных лавок и трактиров, однако семья Огняновых с удивительным упрямством сохраняла за собой апартаменты в старинном каменном доме – возле лавки, «где торгуют гробами». Обстановка в огняновских хоромах, впрочем, была весьма солидной: часы «с музыкой», олеандры и фикусы в дубовых кадках, по стенам – персидские ковры и картины, но особенно много было икон. Набожность Огняновых, однако, не мешала им прислушиваться к достижениям прогресса: именно они одними из первых в городе провели в квартиру телефон, а во дворе дома был устроен фонтан, где плавали тщательно оберегаемые от соседских кошек рыбки.

    Потакая своим причудам, ярославские богачи все же стремились выдержать неписаные каноны обстановки «приличного» дома. Пол чаще всего покрывался паркетом, двери занавешивались портьерами, окна – двойными, достающими до пола занавесями, а стены обивались штофными обоями. Парадные комнаты, коих было несколько, обычно оформлялись в единой цветовой гамме и именовались с претензией на светскость: «розовая гостиная», «голубая», а то и «греческий зал»… Непременным украшением столовой служили буфеты и горки с выставленной напоказ серебряной и фарфоровой посудой. И, конечно, ни один купеческий дом, будь то изысканный особняк или жилой этаж над лавкой, не обходился без круглого стола – средоточия мещанского быта. Здесь обедали, общались, потчевали «кумовьев» и в любое время суток степенно пили чай – с достоинством и без меры, в той особенной, купеческой манере, что всегда, невзирая на капризы моды, составляла подлинное обаяние русской буржуазии.

    текст: Mария Aлександрова

  • «Что тебе подарить?..» Предпраздничные хлопоты наших прадедов

    Признайтесь, в преддверии новогодних праздиков вы не раз ломали голову, выбирая подарки для родных и близких? Cияющие витрины торговых центров предлагают нам сотни заманчивых вариантов, повергающих в трепет и сердце, и кошелек. А вот в дореволюционном Ярославле, должно быть, все было гораздо проще – ни назойливой рекламы, ни суетливых рождественских распродаж… Не тут-то было! Поверьте, и 100 лет назад ярославцы мучились выбором не меньше нашего. В поисках свежих идей. попробуем выяснить, какие сюрпризы могли ожидать наших прадедов под нарядной рождественской елкой.

    На Деда Мороза не надеялись
    Как утверждают историки, традиция дарить подарки на Новый год зародилась еще в Древнем Риме во времена Юлия Цезаря. Правда, скупые на выдумку римляне, ограничивались в таких случаях веточкой лавра или горшочком меда – совсем как наш добрый знакомый Винни-Пух. Зато древние египтяне оказались в этом вопросе более изобретательны. В знаменитых пирамидах фараонов археологи обнаружили великолепные вазы и затейливые статуэтки, украшенные пожеланием: «Открытия года хорошего!»

    Впрочем, в христианском мире подарки принято было дарить не на Новый год, а на Рождество. Начало этому обычаю положили легендарные волхвы, принесшие в дар младенцу Иисусу золото, ладан и смирну. Примером для христиан стал и архиепископ Николай Мирликийский, тайно подбрасывавший подарки детям бедняков. В XIX веке сюрпризы в ярких обертках становятся непременным украшением рождественской елки в Европе. Однако, в отличие от соседей-католиков, наши предки не склонны были верить в таинственного дарителя вроде Святого Николая или доморощенного Дедушки Мороза. По русской традиции, рождественским утром, вернувшись из церкви, члены семьи лично преподносили подарки друг другу, а затем приступали к праздничной трапезе. Друзей, сослуживцев и знакомых одаривать было не принято. Исключения делались лишь для тех, кто был приглашен на семейное торжество. А вот о прислуге, кучерах, лакеях и дворниках зажиточные ярославцы не забывали: по случаю праздника жаловали рубль, отрез ткани на платье, а то и просто снедь, оставшуюся с барского стола.

    Для дам – «Персидская сирень»
    Что же касается подарка любимым, то здесь главе семьи приходилось проявить изрядную фантазию. Богатые купцы и аристократы, конечно, могли порадовать супругу меховым манто или бриллиантовым колье – вариант беспроигрышный, но накладный. Романтики и любители красивых жестов даже в лютую стужу предпочитали дарить барышням изысканные букеты. Кстати, владельцы оранжерей предоставляли влюбленным широкие возможности побеседовать на языке цветов. Например, в садоводстве Глотова на Духовской (ныне Республиканской) улице к празднику готовили не только традиционные розы, но и роскошные гиацинты, тюльпаны, ландыши и даже сирень.

    В поисках более прагматичного подарка мужчины могли провести немало времени, ведь в те времена, по замечанию А. П. Чехова, только врачи являлись у нас знатоками женских нарядов и дамского белья. Одежду и обувь обычно шили на заказ, поэтому в модном магазине растерянный супруг мог приобрести, пожалуй, лишь кружевной зонтик, дорогой «лионский» шарф или затейливую шляпку. Последние, кстати, в изобилии продавались в бутике госпожи Слуцкой на Большой линии (ныне Комсомольской улице). По уверениям хозяйки шляпного салона, фасоны копировались ею с последних заграничных моделей.

    Настоящим спасением для незадачливых супругов становился парфюмерный магазин Савинова, что находился в первом этаже гостиницы «Европа». Здесь клиентов ожидали последние новинки косметической индустрии – главным образом, отечественной. Цены, впрочем, здесь были не дешевые. К примеру, элитное мыло «Жермен», обещавшее барышням свежий цвет лица, стоило 1 рубль 50 копеек, в то время как обычное продавалось в аптеках по 12 копеек. Крем с интригующим названием «Метаморфоза», изготовлявшийся «по патенту из Англии», тоже считался весьма дорогим удовольствием. И лишь у самых любящих супругов доставало мужества разориться на парфюмерную продукцию знаменитой московской фирмы «Брокар и Ко». Ее «неподражаемые» духи «Персидская сирень», получившие Гран-при на Всемирной Парижской выставке, стоили 10 рублей за флакон!..

    Словом, всякий, кто переступал порог сего блистательного магазина, неминуемо оставлял надежду сэкономить на подарке. Оставалось лишь довериться говорливому продавцу и выбирать между «шампонем марки ˝Черная голова˝» (наш знакомый Schwarzkopf) или пудрой «Симон», на которую, по заверениям рекламы, перешли «все знатные дамы и самые знаменитые по красоте артистки».

    Часы, коньяк или «винчестер»?
    Между тем, в витринах у господина Савинова без труда можно было отыскать подарок и для сильной половины человечества. Например, в канун 1901 года мужчинам рекомендовали «мыло для мытья головы, совершенно уничтожающее перхоть».

    Состоятельные барышни могли посетить магазин «Часы» у Знаменской башни и разориться на более престижный подарок супругу. Анкер-хронометр «Женевский» фирмы «Универсал» на 15 камнях стоил около 5-6 рублей. Для сравнения: зарплата рабочего составляла 14 рублей, учителя гимназии – 75, губернатора – около 600 рублей. В дворянских кругах особенным шиком считались «швейцарские наручные часы c поминутным репетитором», о стоимости которых в приличном обществе говорить было не принято.

    Если же наш герой был воплощением мужественности, можно было преподнести ему дорогое ружье. Ярославское общество любителей охоты ежегодно вербовало новых членов, а купить оружие не составляло в те годы большой проблемы. Газеты пестрили такими, например, объявлениями: «Винтовка системы «Винчестер» 22 калибра – замечательное оружие для охоты на крупную птицу и мелкого зверя! Бой феноменальный! Всего 12 рублей…»

    Тонким натурам по нраву пришлись бы билеты на концерт или в театр – благо, что наш любимый Волковский не уставал радовать ярославцев новогодними сюрпризами. По случаю праздника театр работал даже по ночам, предлагая публике самые «кассовые» спектакли – «Ревизор», «Игра в любовь», «Три сестры», «Хижина дяди Тома». 31 декабря представление заканчивалось за полчаса до полуночи, и зрители вместе встречали наступающий год под аплодисменты и звон бокалов.

    Что же касается мужчин, проводивших досуг более тривиальными способами, то для них прекрасным подарком мог бы стать «настоящий коньяк из Кишинева и Эривани». В начале XX века его, как ни странно, можно было купить даже в аптеке.

    За игрушками в Москву
    Самыми требовательными и самыми благодарными «клиентами» Деда Мороза были, конечно, дети. Сто лет назад в Ярославле уже существовал свой «Детский мир» – огромный магазин игрушек господина Саркисова. С первых дней декабря его витрины приглашали маленьких ярославцев полюбоваться чудесными заводными экипажами, игрушечными поездами, хитрыми музыкальными шкатулками и ярко раскрашенными солдатиками. Однако, как выясняется, в провинции можно было купить далеко не все. По воспоминаниям ярославны Нины Калининой, ее отец в канун Рождества специально ездил в командировку в Москву, закупая подарки для детской елки в офицерском собрании. Возможно, ярославские торговцы еще не оперировали в то время оптовыми поставками, а может, цены в первопрестольной были более доступны. Так или иначе, для Нины отцовская командировка стала одним из ярчайших воспоминаний детства: «Наша гостиная заполнилась ящиками, коробками, из которых папа извлекал и показывал подарки, которые предстояло раздать детям «на елке». Моим глазам представилось все великолепие детского игрушечного мира: паяцы в колпаках с бубенцами, лошадки, куклы в различных одеяниях. Мы были поглощены этим зрелищем, тем более что своих игрушек у нас было немного…»

    Мечтали ребята и о настоящих металлических коньках, ведь в начале прошлого столетия весь Ярославль «болел» конькобежным спортом. Стоили коньки дорого, но счастливое сияние ребячьих глаз оправдывало все затраты. И, конечно, самым популярным подарком для детворы были сладости. В Ярославле, где на 100 тысяч жителей приходилось 15 кондитерских производств, даже юные сладкоежки знали толк в десертах. Больше всего восторга у малышни вызывали шоколадные конфеты ярославской фабрики «Бельфор», вафли и глазированные фрукты из кондитерской Укропова, монпансье в затейливых коробочках и разноцветный игристый лимонад, красовавшийся и на «взрослом» столе. Даже в семьях со скромным достатком родители не упускали случая побаловать своих чад сладкими пряниками и карамелью. Без подарков не оставались и дети рабочих окраин. На крупных ярославских предприятиях ежегодно проводились елки с участием Деда Мороза и раздачей гостинцев. А для самых бедных детишек праздник устраивала Некрасовская библиотека: каждый пришедший получал в подарок ситцевый платок и книжку со стихами Некрасова.

    текст: Mария Aлександрова

  • Бренды всероссийского масштаба

    Ярославцы всегда умели добиваться успеха. Недаром вся Россия слагала легенды о знаменитой ярославской предприимчивости. Даже Александр Дюма считал наш провинциальный городок удивительным краем, где живут «архимиллионеры». Впрочем, наибольшей известности в масштабах страны достигли не местные негоцианты, а расторопные ярославские крестьяне, покидавшие родные пенаты ради сияния столиц. Кем они были – коммерсантами «от сохи» или финансовыми гениями, авантюристами или столпами империи? Так или иначе, «бренды», созданные нашими талантливыми земляками, в рекламе не нуждались, а иные из них на слуху до сих пор.

    Водка с крестьянской фамилией
    Москва и Петербург помнят немало историй о том, как уроженцы нашей славной губернии становились основателями известнейших купеческих династий. Однако самой поразительной в этом жанре остается биография водочного короля Петра Смирнова. Родившись в семье крепостных деревни Каюрово Мышкинского уезда, он почти ребенком был отправлен в Москву к богатому дядюшке – виноторговцу И. А. Смирнову. Проявляя завидную ловкость в общении «с господами», Петр выделялся среди многочисленных племянников и «свояков» хозяина и вскоре получил должность управляющего. Тут-то, по семейной легенде, и вмешалась Госпожа Удача. Рассказывали, что однажды богатая посетительница подарила услужливому молодому приказчику лотерейный билет – пустячок на счастье. Однако билет не просто оказался выигрышным, но и принес опешившему Смирнову весьма кругленькую сумму. Быль это или красивая сказка, но в 1860 году Петр Смирнов покупает винный погреб и становится купцом III гильдии.

    Дальше начинается головокружительная история успеха. Именно в 1860 году царским указом было разрешено всем желающим заниматься не только выдержкой и продажей вин, но и производством «высших питий» – водок, наливок, настоек. Смирнов умело воспользовался ситуацией и одним из первых открыл собственный водочный завод. Очень быстро смирновская водка заняла ведущее место на российском и мировом рынке. К концу XIX века в Товариществе Петра Арсеньевича Смирнова работало 5000 человек, а для того, чтобы обеспечить все заказы, ежедневно требовалось 120 подвод лошадей! Крестьянский сын стал поставщиком российского императора и шведского короля. Продукцию с фирменным логотипом «П. А. Смирнов» и государственным гербом на этикетке знали в Париже, Вене и Филадельфии.

    Не удивительно, что фамилия водочного магната, приносившего казне миллионы, стала нарицательной. Любители непринужденной беседы неизменно заказывали в ресторанах графинчик «смирновской». Пояснений, разумеется, не требовалось.

    Рыбинская «Богемия»
    C крестьянского паренька, упрямо шедшего к заветной цели, началась и история знаменитого клана пивоваров Дурдиных. В 1817 году 20-летний Иван, сын Алексеев, покинул родное село Шестихино, что в Мышкинском уезде Ярославской губернии, и отправился на заработки в Москву. Cкопив денег, он выкупился на волю и устроился в магазин Московского общества пивоваров. Наверное, здесь, за прилавком, молодой крестьянин впервые задумался о собственном производстве, но исполнения дерзкой мечты пришлось терпеливо ждать десять с лишним лет. Cо временем Дурдин, как опытный работник, был командирован на «дочернее» предприятие в Петербурге. Однако вести дела в чужом городе для москвичей оказалось накладно. Завод, на котором работал наш герой, был выставлен на продажу. Для бывшего приказчика наступил долгожданный «звездный час»…

    Действовать надо было быстро и решительно. Рискнув всем, что скопил за годы службы, Иван Дурдин первым вызвался приобрести завод. Cкромный капитал не дотягивал до нужной суммы, но ярославец сумел договориться о рассрочке. Из деревни приехали брат и сыновья-подростки, сами развозившие продукцию в популярные трактиры. Уже через 3 года Дурдин не только расплатился с долгами, но и купил вторую пивоварню, а еще через 7 лет записался в столичное купечество. Сыновья Ивана Алексеевича, побывав в Европе, познакомились с опытом пивоваров Дрездена и Пльзеня. На заводах Дурдиных появилось передовое оборудование и лаборатория, где «выводились» новые пивные сорта. В год Товарищество «Иван Дурдин» выпускало до миллиона ведер пива и прохладительных напитков. Только в столице работало 12 фирменных магазинов, и даже император Александр II уважал дурдинский «Портер».

    В 1870-х внук основателя династии Иван Дурдин-младший открыл еще один пивоваренный завод – на этот раз в Рыбинске, столице хлебной торговли. Новое предприятие под звучным названием «Богемия» оказалось не менее успешным. И это не удивительно: для Дурдиных Рыбинск был практически родным, а дома, как известно, и стены помогают.

    Лучший чай в мире
    Как видим, смышленые ярославцы делали ставку на самые ходовые товары. Однако этот нехитрый расчет не приносил бы баснословных барышей, если бы не пресловутая «ртутная кровь», заставлявшая наших земляков пускаться в дальние странствия, открывая для русского бизнеса новые перспективы и регионы. Одним из таких первопроходцев оказался Константин Попов, обративший свой взор на Китай – родину чая.

    К середине XIX столетия чайный бизнес был одним из самых прибыльных в России. Благодаря развитию русско-китайских отношений, чай постепенно превращался из атрибута роскошной жизни в национальный напиток, товар повседневного спроса. Между тем, лидерство в чайной торговле мог обеспечить лишь непосредственный доступ к плантациям Китая.

    Константину Попову к дальним дорогам было не привыкать. Родившись в посаде Большие Соли (ныне поселок Некрасовское), он рано осиротел, подался на заработки в Питер и в 28 лет вместе с братом Семеном основал собственную фирму по продаже чая. Минуя цепочку посредников, Попов первым в России начал «выписывать» чай непосредственно от китайцев. В начале 1860-х годов, когда русским купцам было разрешено вести дела на территории Китая, Попов арендует землю в провинциях Хубей и Фуцзянь – древнейших центрах чайной культуры. Чай, выращенный на собственных плантациях, обходился Поповым гораздо дешевле и удовлетворял самый взыскательный вкус. Продукция фирмы продавалась в 90 городах Российской Империи и по всей Западной Европе. Особенно ценился чайный сорт оолонг, который в России назвали «красненьким» – из-за густого настоя. Логотип фирмы «К. и С. Поповы» был настолько уважаем, что другие чаеторговцы нередко использовали на упаковке крупные буквы «К» и «С», чтобы привлечь внимание к своему товару.

    К концу жизни Констатин Абрамович, издавший монографию о чае, слыл в России ведущим экспертом в этом бизнесе. Но главное было впереди. В 1890-х годах наследники Попова приступили к осуществлению заветной мечты – выращиванию «русского чая». На плантации под Батумом они высаживают 10 тысяч чайных кустов, привезенных из Китая, и основывают первую в Грузии чайную фабрику. Успех не заставил себя ждать: в 1900 году на Всемирной парижской выставке «русский чай» Попова получил Большую золотую медаль как лучший в мире!

    Молочная империя Чичкина
    Конечно, самым известным брендом, созданным расторопными ярославцами, по сей день остаются элитные Елисеевские гастрономы, ставшие для столичной публики «империей вкуса». Миллионеры Елисеевы, изобразившие на родовом гербе ярославского медведя, с гордостью хранили память о своих предках – крестьянах из села Яковцево, что под Борисоглебом.

    Однако в дореволюционной России была широко известна и другая сеть фирменных магазинов, основанная Александром Чичкиным – уроженцем села Коприно Рыбинского уезда. Именно Чичкин впервые открыл в Москве специализированный молочный магазин, завоевавший неслыханную популярность. До этого в лавках продавался только сыр, а молоком торговали на рынках. Зачастую такой товар не проходил проверки или оказывался несвежим. Чичкин поставил дело иначе, предпочитая иметь дело только с авторитетными поставщиками. В 1910 году Александр Чичкин открывает в Москве собственный молочный завод, ставший одним из крупнейших и передовых молочных предприятий Европы. В сутки на нем перерабатывалось до 150 тонн молока. К 1914 году предприятия Чичкина включали в себя творожно-сметанный завод, маслозаготовительные станции в Сибири и почти сотню магазинов по всей стране.

    Фирма «А. В. Чичкин» была гарантом качества, а безупречный стиль работы персонала, облаченного в белоснежную униформу, был эталоном сервиса. Кстати, подготовке кадров Чичкин уделял огромное внимание, разработав собственную методу «воспитания деловитости» в сотрудниках. В эффективности этой педагогической системы трудно усомниться. Не случайно в 1930-е годы бывший миллионер Чичкин был возвращен из ссылки, став консультантом наркома пищевой промышленности Микояна. Говорят, что на исходе XX века некий японский бизнесмен упорно разыскивал наследников Чичкина, желая выписать им чек на 2 миллиона долларов. По свидетельству прессы, японец утверждал, что опыт расторопного ярославского молочника, применявшийся на японской фирме, стоил гораздо дороже.

  • «Сейчас вылетит птичка!» Фотосалоны и фотографы старого Ярославля

    Изящная женская головка, нарочито серьезный вид, старательным почерком надпись: «На добрую память»… Кто из нас с любопытством не всматривался в эти наивные, пожелтевшие фото из семейных альбомов? Строгий взгляд нашей юной прабабушки устремлен в манящую неизвестность – туда, где в загадочной коробке под черной мантией вот-вот начнется волшебство. Сто лет назад фотография была не менее популярна, чем сегодня, но еще казалась чудом, подарившим человечеству вожделенный шанс – остановить прекрасные мгновенья.

    «Живописец без кисти и красок»
    С искусством фотографии Россия познакомилась еще во времена Николая I, когда по поручению Академии наук в Европе была закуплена аппаратура для изготовления фотоснимков. Коммерческое использование новинки не заставило себя ждать. Уже в 1840 году находчивый гравер и изобретатель Алексей Греков открыл в Петербурге «художественный кабинет» для портретной фотосъемки. Усовершенствовав европейский метод, Греков сделал фотографию относительно недорогой и удобной, а его брошюра под названием «Живописец без кисти и без красок» стала настоящей Библией для российских фотографов.

    Всего через 11 лет первый фотосалон появился и в провинциальном Ярославле. «На краткое время» в наш городок приехал столичный мэтр – Иван Александровский, известнейший фотограф-портретист, «совершенствовавший свое мастерство в Германии, Франции и Лондоне». Сняв в аренду дом Коренева против церкви Святого Духа, питерский фотограф устроил здесь «теплую стеклянную галерею» для фотосессий.

    Любопытно, что здание, ставшее колыбелью ярославского фотоискусства, живет до сих пор. На месте церкви сегодня возвышается здание УВД Ярославской области, Духовская улица давно превратилась в Республиканскую, но скромный дом Коренева так и стоит на ней, притаившись в тени величественных соседей. Впрочем, даже во времена Александровского этот адрес едва ли был известен широкому кругу наших земляков, не оценивших свалившегося на них счастья. Фотография, как все новинки, поначалу воспринималась провинциалами без энтузиазма. Поговаривали, что атмосфера фотоателье, насыщенная химическими испарениями, смертельно опасна, а на снимках могут проявлятся не только люди, но и привидения. Нелицеприятными были и высказывания живописцев, видевших в модной технической новинке убийцу подлинного искусства.

    15 минут вечности
    Тем не менее тщеславное стремление «запечатлеть себя в вечности» постепенно одерживало верх над суевериями. Фотографические «карточки» и семейные альбомы становились все более популярными, а главное – доступными. Александровский, как и большинство его современников, использовал трудоемкий метод дагерротипа, не предполагавший повторной печати изображения. При желании черно-белый оттиск «расцвечивался» вручную. Однако к концу XIX столетия в фотоискусстве появляются новые технологии, позволявшие тиражировать черно-белые и даже цветные фотографии высокой четкости.

    Впрочем, четкость эта давалась нелегкой ценой: в течение 15-20 минут модель должна была оставаться максимально неподвижной. Не удивительно, что нередко на оцепеневшем лице портретируемого читались утомление и сосредоточенность, а взгляд казался отсутствующим. Еще в середине XIX века нашим знакомым Алексеем Грековым был изобретен особый «держатель головы», позволявший клиенту пережить мучительный процесс позирования. Однако лица непоседливых малышей неизменно получались на фотографиях «смазанными». Любящие матери нередко прятались за ширмой или спинкой фотографического кресла, придерживая ребенка за полы платья. Изобретательные фотографы шли на хитрость, сочиняя небылицы о «птичке»… И все же большинство ярославцев удостаивались чести попасть на семейное фото лишь в школьном возрасте: гимназическая парта приучала к усидчивости, и риск испорить дорогостоящий снимок становился куда меньше.

    На рубеже XIX–XX столетий увлечение «светописью» приобрело характер эпидемии. Фотографиями украшали интерьеры и этажерки, их дарили возлюбленным и посылали родственникам. Наибольшим спросом пользовались «кабинетные» фото открыточного размера, правда, несколько непривычного для нас – 11 на 17 см. Для людей деловых фотоателье предлагало «визитный» формат, а для модных барышень – «будуарный». Искусная ретушь исправляла недостатки натуры, а паспарту с витиеватым вензелем фотографа и медалями всероссийских выставок добавляла «карточке» солидности. Кстати, на обороте фотографии, помимо адреса фотоателье и перечисления наград его владельца, можно было встретить короткое извещение: «негативы хранятся». В каждом уважающем себя салоне существовал архив, к которому прибегали в случае повторной печати снимка.

    Адреса забытые и актуальные
    Начиная с 1860-х годов, в Ярославской губернии открылось почти 70 фотосалонов. Как правило, их открывали мещане, среди которых встречались и представительницы прекрасного пола. Как и во многих технических профессиях, первая скрипка в фотоискусстве поначалу принадлежала иностранным специалистам. Одним из пионеров ярославской фотографии стал прусский подданный Альберт Август Герман, в 1867 году открывший собственную галерею на Лесной площади (ныне район кинотеатра «Родина»). В 1890-е годы огромную популярность у ярославцев завоевало фотоателье Альфреда фон Свейковского, расположившееся в престижном квартале на Власьевской улице (ныне ул. Свободы). Фотография приносила Свейковскому около 6 тысяч рублей в год, в то время как годовой оклад губернатора составлял 10 тысяч.

    Впрочем, фортуна оказалась переменчива к прусскому фотографу. Намек на «немецкое качество» служил отличной рекламой, однако к началу Первой мировой войны симпатии общества изменились. Масла в огонь добавили русофобские высказывания самого Свейковского, а также его неловкие попытки в одночасье стать поляком. В 1916 году по подозрению в шпионаже фотограф был отправлен в ссылку в Актюбинск, а знаменитое фотоателье на Власьевской закрылось навсегда.

    Иная судьба ожидала Григория Петражицкого, открывшего фотосалон в собственном доме, близ Городского театра. Чудо-особняк с затейливым эркером на углу невольно привлекал внимание и манил богатых клиентов, а сам Григорий Андреевич занимал солидное положение в ярославском обществе и был гласным Городской думы. Отойдя от дел, Петражицкий передал эстафету ученику – недавнему крестьянину Макарию Боброву. Талантливому преемнику мэтра не раз доверяли престижные заказы на групповые фото, а в мае 1913 года Бобров стал одним из 12 «папарацци», официально допущенных «для фотографирования приезда Николая II». Сделав фотографию семейной профессией, он сумел передать свой опыт сыну и внучке. Что же касается дома Петражицких, то после революции он был поделен на коммунальные квартиры, где семье Григория Андреевича досталось лишь 4 комнаты. Удивительно, однако, что фотосалон в особняке Петражицкого существует и ныне, заставляя поверить в незыблемость ярославских традиций.

    Город в объективе
    В 1894 году популярное увлечение «светописью» привело к созданию Ярославского фотографического общества, объединившего профессионалов и любителей. Единственным условием для вступления в Общество, помимо уплаты членских взносов, было наличие собственных фоторабот. В целях усовершенствования и распространения фотографии члены общества устраивали выставки и публичные чтения «с туманными картинами». Профессиональные фотографы делились опытом с дилетантами, выступали с лекциями и докладами. При этом устав Общества уважал коммерческую тайну и специально оговаривал, что всеми техническими секретами делиться с коллегами не обязательно.

    Помимо человеческой натуры, фотографов неизменно привлекали красоты древнего Ярославля. В отличие от портретных снимков по заказу, пейзажная фотография была зовом души, стремлением запечатлеть для истории милые сердцу улочки, меняющиеся под натиском промышленного века. Именно этот порыв, вероятно, побудил Владимира Лопатина – богатого наследника купеческого рода, создать 12 уникальных альбомов с видами ярославских храмов. Не меньше симпатий вызывает и энтузиазм Ивана Барщевского, колесившего с самодельной фотокамерой по градам и весям Руси, и находчивость Александры Никаноровой, забиравшейся в поисках удачного ракурса на самые высокие колокольни и крыши Ярославля.

    Однако несправедливо было бы делить «мастеров светописи» на прагматичных содержателей салонов и художников-бессребреников. Многим фотографам дореволюционного Ярославля с успехом удавалось сочетать бизнес и творчество, портретное и пейзажное фото. Постановочные кадры нередко требовали поистине режиссерского таланта, а видовые снимки приносили неплохой доход, превращаясь в «открытые письма», разлетавшиеся из Ярославля по всему свету. Фотография была коммерцией и искусством, страстью и таинством… Прогресс становился на службу извечной человеческой тяге к бессмертию, и, словно алхимики средневековья, фотографы-первопроходцы ежечасно сражались с вечностью, сохраняя в объективе времени лики и мгновения ярославской истории.

  • День выборов: как ярославцы голосовали в 1913 году

    «Ни что не ново под луною. Что есть, то было, будет ввек», – писал когда-то историк Карамзин. Так и выборы, взволновавшие весь Ярославль и губернию, оказались, конечно, далеко не первыми за 1000-летнюю историю города. К примеру, 100 лет назад, в достопамятном 1913 году, ярославцы точно так же ломали копья в политической борьбе, отдавая свои голоса за кандидатов в местную Думу. Что поменялось с тех пор, а что, как и прежде, неизменно, попробуем разобраться вместе.

    «Отцы города»
    Оговоримся сразу – речь пойдет о выборах в ярославскую Городскую думу. Аналогом «Областной» Думы в то время выступало Губернское земское собрание, формировавшееся преимущественно из числа дворян по достаточно предсказуемой схеме. При этом губернские земские собрания заседали, как правило, всего 5-10 дней в году и попросту не успевали оказывать реальное влияние на ситуацию в уездах. Жизнь городских органов самоуправления была куда насыщенней. Именно здесь шла борьба между фракциями и разгоралась острая полемика, о которой регулярно живописала местная пресса.

    В эпоху Великих Реформ Алекасандра II городам было даровано право самостоятельно решать проблемы местного благоустройства, здравоохранения, развития промышленности и торговли. О «большой» политике на региональном уровне в то время и не помышляли. С 1870 года в Ярославле, как и в большинстве городов Российской Империи, делами ведали Городская дума (представительный орган) и Городская управа (орган распорядительный). Однако все должности в Городской управе, как и вакансия городского головы (говоря современным языком, мэра города), замещались по выбору Городской думы. Таким образом, именно гласные (то бишь депутаты) Думы становились теми «отцами города», от которых зависела судьба Ярославля на ближайшие 4 года.

    Не удивительно, что место в Городской думе считалось не только престижным, но и выгодным. Более половины мест в ярославской Городской думе традиционно занимали представители купеческой элиты. Кстати, эта тенденция, характерная для нашего города, отнюдь не являлась общероссийской: в других регионах большинство в думе нередко принадлежало аристократам и чиновникам. Ни для кого не являлось секретом, что для ярославских купцов должность гласного Думы была средством лоббирования собственных коммерческих интересов. Впрочем, иные негоцианты, напротив, воспринимали ее как почетную, но обременительную обязанность, отнимавшую много сил, времени, а иногда и личных средств. Находились и те, кто воспринимал работу в Думе, как «служение» родному городу. Однако, такие бескорыстные энтузиасты, как и всегда, оставались в меньшинстве.

    В эпоху Великих
    Реформ Александра II городам было даровано право самостоятельно решать проблемы местного благоустройства, здравоохранения, развития промышленности и торговли. С 1870 года в Ярославле, как и в большинстве городов Российской Империи, делами ведали Городская дума (представительный орган) и Городская управа (орган распорядительный). Однако все должности в Городской управе, как и вакансия городского головы (говоря современным языком, мэра города), замещались по выбору Городской думы. Таким образом, именно гласные (то бишь депутаты) Думы становились теми «отцами города», от которых зависела судьба Ярославля на ближайшие 4 года.

    Фракции и программы
    В 1913 году выборы в ярославскую Думу проходили в январе, но подготовка к ним началась еще осенью. Определенной процедуры регистрации кандидатов в то время, как ни странно, не существовало. Лица, желающие баллотироваться в Думу, могли выдвигаться группой избирателей или по собственной инициативе. Новшеством предвыборной кампании 1913 года стали публичные собрания, где ярославцы могли обсудить проблемы городского управления, дать наставления будущим гласным и определить примерный список кандидатов. Накануне выборов было проведено 7 подобных встреч, информация о них публиковалась во всех газетах, однако реакция избирателей была вялой. Число участников собраний не превышало 100 человек, и в основном это были сами кандидаты, до хрипоты спорившие со своими потенциальными конкурентами.

    Поводов для споров было немало. К тому времени в ярославской Думе оформилось 2 фракции – прогрессисткая и торгово-промышленная. Каждая из них возлагала серьезные надежды на выборы 1913 года, намереваясь усилить свои позиции. Главным камнем преткновения в борьбе двух группировок был вопрос о налогообложении недвижимого имущества. «Прогрессисты» указывали на то, что оценочная стоимость большинства фабрик и заводов была занижена, а значит, и налоги в городскую казну с них поступали небольшие. Владельцы жилых и доходных домов, напротив, облагались непомерно высоким налогом. Отстаивая интересы города, прогрессивная фракция выступала за пересмотр системы налогообложения, а в решении насущных городских проблем предлагала опираться на правительственные займы. Все это вызывало резкую критику со стороны торгово-промышленной группировки, всеми силами стремившейся сохранить «статус-кво». Впрочем, деление на 2 лагеря было весьма условным: некоторые кандидаты, не вдаваясь в тонкости предвыборных программ, выдвигались от обеих фракций одновременно.

    Удел избранных
    Избирательная кампания, 2 месяца питавшая местную прессу подробными стенограммами предвыборных баталий, достигла кульминации 10 февраля 1913 года. Именно в этот день состоялось решающее голосование. Однако, как ни парадоксально, большинство ярославцев наблюдали за этим знаменательным событием издалека, а то и вовсе не имели о выборах ни малейшего представления. Дело здесь не только в пассивности электората. Явка избирателей на выборах 1913 года была самой высокой за всю историю дореволюционного Ярославля – 33%.

    Вот только избрательным правом 100 лет назад обладал смехотворно малый по нынешним меркам круг ярославцев. Помимо возрастного ценза (25 лет), участие в выборах определялось цензом имущественным. Избирательное право предоставлялось лишь тем обывателям, кто владел в городе недвижимостью, оценивавшейся не ниже 1500 рублей (напомним, что годовой доход рабочего в среднем составлял 200 рублей). Наряду с зажиточными горожанами, голосовать могли и «юридические лица» – акционерные общества, торговые дома и товарищества. А вот женщины, содержатели винных лавок и священнослужители к выборам не допускались вовсе.

    Любой избиратель (а это, как видим, были люди небедные и «неслучайные») мог баллотироваться на выборах в Думу. Единственное ограничение касалось вероисповедания кандидатов – число христиан не должно было превышать 1/3 гласных. Таким образом, Городская дума формировалась ярославской элитой из числа своих же представителей, а сами выборы носили почти кулуарный характер.

    Политтехнологии прошлого
    Процедура голосования той поры показалась бы современному избирателю чрезвычайно сложной. Выборы проходили в несколько серий, в каждой из которых предлагалось по 20 кандидатур. В зале устанавливалось 20 ящиков, разделенных на 2 половины: в правую опускались белые шары – «за», в левую – черные – «против». Следующая серия определяла судьбу новой двадцатки кандидатов. Весь процесс голосования занимал 12-13 часов и сам по себе был достаточно утомительным. Любопытно, что ярославцы, следуя собственным симпатиям и амбициям, имели склонность «прокатывать» кандидатов, частенько голосуя против всех. Однако день постепенно клонился к вечеру, а число избранных гласных оставалось ничтожно малым. Тут-то и происходил перелом: уставший электорат, не желая собираться еще раз, принимался голосовать за всех без разбора. Эта порочная практика нередко приводила к тому, что фавориты предвыборной кампании проваливались, а в Думу проходили новые люди. Впрочем, и в прошлом были свои политтехнологии. Изучив вздорный характер земляков, иные претенденты занимали выжидательную позицию и заявляли свою кандидатуру лишь в последние часы работы комиссии.

    Выборы проходили в несколько серий, в каждой из которых предлагалось по 20 кандидатур.
    В зале устанавливалось 20 ящиков, разделенных на 2 половины: в правую опускались белые шары – «за», в левую – черные – «против». Следующая серия определяла судьбу новой двадцатки кандидатов. Весь процесс голосования занимал 12-13 часов и сам по себе был достаточно утомительным.

    Победили консерваторы
    И все же, несмотря на солидный опыт избирательных кампаний, на выборах 1913 года ярославцы все-таки столкнулись с неожиданной проблемой. Дело в том, что население Ярославля к этому времени превысило 100 тысяч человек, а значит и состав Городской думы по закону автоматически увеличивался с 60 до 77 членов. Однако по итогам голосования 10 февраля было избрано лишь 70 кандидатов. Досадное недоразумение пришлось исправлять во втором туре – 2 марта. В итоге торгово-промышленная фракция одержала на выборах убедительную победу, получив в новой Думе на 14 мест больше, чем «прогрессисты». Большинство гласных (60% от общего состава) по традиции было избрано из числа именитых купцов. 16 мест получили представители городской интеллигенции и еще 9 гласных оказалось «торгующими крестьянами». Остальные – мещане, чиновники и один провизор оказались в ярославской Думе редким исключением, лишь подтверждающим общее правило.

    Впереди у новоиспеченных гласных стояла нелегкая задача – выборы городского головы и членов Городской управы. Впрочем, и здесь сюрпризов было немного. На должность «мэра» Ярославля был повторно избран юрист Петр Щапов (к слову сказать, принципиально не поддерживавший ни одну из думских фракций).

    Городской думе созыва 1913 года суждено было стать последней в истории дореволюционного Ярославля. Однако 100 лет назад сложившийся порядок вещей еще казался незыблемым. Приступая к служению городу, гласные ярославской Думы давали присягу добросовестно выполнять свои обязанности. И, кстати, работали без вознаграждения.

     текст: Mария Aлександрова

  • «Когда б не зной да пыль, не комары да мухи…» Лето в старом Ярославле

    Лето – самое подходящее время для дальних странствий и беззаботного отдыха на лоне природы. Но что же делать тем, кто в эти жаркие месяцы вынужден томиться в городе? В первую очередь, не отчаиваться! Сто лет назад многие ярославцы ежегодно оказывались в сходной ситуации. И, как выясняется, не испытывали недостатка в светских развлечениях.

    В плену мегаполиса
    Представить всю прелесть ярославского лета 1900-го или, скажем, 1913-го года сегодня довольно сложно. Судя по отчетам метеорологов, ровно 100 лет назад на долю ярославцев выпала столь же поздняя весна, а настоящая летняя жара опустилась на город лишь в конце июля. Однако даже будучи избавленными от утомительного зноя, горожане испытывали массу привычных, но досадных летних неудобств. Стоило ярославцам открыть окна, как в комнаты врывался многоголосый шум улиц, пыль и грохот мостовых, а также десятки разнообразных запахов, повествующих о будничных заботах квартала. Господство гужевого транспорта, отсутствие канализационной сети, мусорные ящики и ямы, имевшиеся в каждом дворе, – все это способствовало созданию в городе особого «летнего» аромата.

    Не удивительно, что иные ярославцы, стремясь избежать подобных проблем, уже в мае переезжали на дачу. Удовольствие это обходилось недешево. Менее обеспеченные семьи, не мудрствуя лукаво, отправлялись навестить деревенских родственников или пытались «напроситься» на дачу к знакомым. Однако трудовых отпусков в царской России не существовало. Поэтому для большинства работающих горожан дачные каникулы были непозволительной роскошью. И чиновники, и торговцы, и мастеровые вынуждены были довольствоваться лишь небольшими загородными прогулками. Правда, по словам дореволюционного путеводителя, окрестности Ярославля не представляли «особенных красот природы, которые притягивали бы к себе горожанина отдохнуть после трудового дня». И все же наших прадедов это нисколько не смущало: в выходные и церковные праздники ярославцы не отказывали себе в вольном воздухе и «с кульками и самоварами» отправлялись на пикник.

    Завтрак на траве
    Излюбленным местом гуляний служила Полушкина роща. В наши дни улица с таким названием по-прежнему существует на городской карте, однако едва ли напоминает о богаче Федоре Полушкине, подарившем ей свое имя. В историю Полушкин вошел как отчим Федора Волкова, но для ярославцев XVIII столетия он был, в первую очередь, талантливым и успешным предпринимателем. Благосостояние Полушкина составляли кожевенные и серно-купоросные заводы, один из которых располагался на берегу Волги, к северу от Ярославля. Сохранились сведения, что рабочие этого завода участвовали в первых постановках волковской труппы, и возможно, что ряд спектаклей проходил в располагавшейся по соседству сосновой роще.

    Роща, прозванная Полушкиной, на протяжении двух столетий оставалась для ярославцев самым любимым местом отдыха. В дни праздников здесь устраивались народные гулянья, а впоследствии и вошедшие в моду пикники. На рубеже XIX-ХX веков это владение оставалось частным и принадлежало г-ну Хлудову. В роще было устроено несколько скамеек и столиков, однако чаще всего горожане непринужденно располагались прямо на траве. Кто-то потягивал чай из самоварчика, кто-то ради праздничка позволял себе и более крепкие напитки… А вот в 1913 году Полушкина роща удостоилась визита самого императора Николая II. Именно здесь была устроена Показательная торгово-промышленная выставка Ярославской губернии, где царю преподнесли немало подарков.

    Полушкина роща была самым популярным, но далеко не единственным местом для семейного или дружеского пикника. Многие ярославцы избирали для отдыха заволжские просторы – Яковлевскую слободу, располагавшуюся всего в пяти верстах от городской черты.
    Иные любители непринужденных трапез и бесед отправлялись на Верхний остров. В начале XX столетия он был покрыт молодым лесом и кустарником, а майскими вечерами здесь чудно пели соловьи. Добирались сюда на лодках и, захватив нехитрую снедь, наслаждались волжским пейзажем. Среди завсегдатаев Верхнего острова встречались преимущественно рабочие и мастеровые. Cредний класс посещал «соловьиные концерты» нечасто, а «чистая публика» и вовсе остерегалась подобных гуляний.

    «Сельтерской» изволите?..
    Светская жизнь Ярославля в жаркие месяцы протекала в тени липовых аллей. Зеленые бульвары и набережные превращались в салоны и гостиные, где прогуливались и «сливки общества», и глазеющие на них обыватели. Променад по Волжской набережной становился неотъемлемой и самой приятной частью летнего вечера. Ярославский поэт Василий Кондратьев не без иронии описывал этот ритуал:

    Лишь воздух освежается, сменяя летний жар,
    То люди наряжаются, идут все на бульвар…
    Везде стоит полиция, и руки их по швам.
    Красотки бледнолицыя и тьма девиц и дам.

    Развлечений на бульваре было предостаточно. По выходным и праздникам на площадке против губернаторского дома звучал духовой оркестр, устраивались фейерверки. У Семеновского спуска (ныне Красный съезд) бойко работал киоск с мороженым, а вдоль всего бульвара располагались «бюветки» – павильончики для продажи прохладительных шипучих напитков. Здесь желающие за скромную плату могли выпить освежающей «сельтерской воды» (так в дореволюционной России именовали любую газированную воду). Инициатором создания подобных буфетов выступил предприимчивый аптекарь Август Шнейдер – владелец «Завода икусственных минеральных вод» на Казанской улице (ныне ул. Трефолева). На бульваре «сельтерская» оказалась очень кстати. По воспоминаниям князя С. Д. Урусова, в «бюветках» на набережной «работали очень красивые продавщицы, которые в высоких бокалах разбавляли содовой водой разноцветные сиропы – вишневый, малиновый, черносмородиновый, лимонный, апельсиновый и ананасный…»

    Ближе к ночи гулянье c Волжской набережной перемещалось на Казанский бульвар. Три раза в неделю – в воскресенье, вторник и четверг – здесь играл военный оркестр, а на летней эстраде при ресторане Бутлера выступали заезжие артисты, певицы и даже акробаты. Впрочем, несмотря на репутацию «весьма недурного ресторана», кафе-шантан Бутлера частенько попадал в колонки криминальной хроники. Дореволюционные путеводители, к примеру, не советовали порядочным семействам прогуливаться вечером в его окрестностях.

    Загар не в моде
    Безусловно, пляжа в современном понимании в дореволюционном Ярославле не существовало. Однако у подошвы Волжской набережной, помимо пристаней, располагались общественные купальни – деревянные сооружения с комнатами для переодевания. Полотняные или дощатые крыши купален защищали посетителей не только от нескромных взглядов, но и от загара, который в те времена был абсолютно недопустим для светского человека.

    И только бронзовокожая детвора из фабричных районов, пренебрегая условностями, с превеликим удовольствием плескалась, где хотела.
    Cпортивное плавание 100 лет назад только еще входило в моду. Как раз в 1913 году в Киеве была проведена первая Русская Олимпиада, в которой участвовали пловцы, вызывавшие горячий интерес публики. Ярославцы, выросшие на матушке-Волге, едва ли стремились к олимпийским рекордам и относились к плаванию, как к забаве, знакомой с детства. И все же в целях безопасности на территории города работало 3 спасательных станции: в Тверицах, на Стрелке и возле городской водокачки (в районе «Красного Маяка»). Как отмечалось в прессе, спасатальные станции – каждая «при матросе и спасательной лодке» – были снабжены всеми необходимыми снарядами и действовали до самого замерзания Волги.

    А вот у «Американского» моста через Которосль собирались уже не купальщики, а заядлые рыбаки. Мужики ловили рыбу неводом и тут же продавали желающим. При этом, по воспоминаниям ярославца Сергея Дмитриева, рыбалка напоминала своеобразную лотереею. Клиент платил «за тоню» – то есть за сам факт погружения невода. А уж сколько рыбы в него попадет и насколько крупной она будет, зависело от случая и удачи.

    Как провожают пароходы…
    Неизбежным спутником лета на Волге становились протяжные гудки пароходов, приветствовавшие древние берега от лица беззаботных столичных туристов. Нередко пароходные компании устраивали на Волге азартные гонки – почти как в знаменитом «Жестоком романсе». Сюжет «Бесприданницы» вполне мог разыграться и в дореволюционном Ярославле, ведь и здесь был свой «блестящий барин Паратов» – табачный фабрикант Иван Дунаев, вполне достойный пера Островского. Будучи завзятым и изобретательным кутилой, Дунаев частенько финансировал пароходные гонки, становившиеся главным событием летнего сезона в Ярославле. Дистанцию в 12 верст – от Норского до Арсенальной башни – пароход Дунаева с мощной паровой машиной покрывал одним из первых.

    Красавцы-пароходы и их пассажиры в белых чесучовых костюмах предоставляли зевакам на набережной неиссякаемую тему для беседы. Неслучайно фотографы так любили фиксировать торжественный момент прибытия круизного судна. Что же касается самих туристов, то они, как и сегодня, слегка сочувствовали местным жителям, наивно полагая, что летом в нашей провинции царит смертельная скука.

     текст: Mария Aлександрова

  • Человек, преданный Ярославлю К 170-летию со дня рождения И. А. Вахромеева

    «Гений места» – так говорят о персонах, чьи имена и свершения неразрывно связаны с городом их судьбы. Свой «гений места» был и в Ярославле. Не художник, не литератор и даже не актер… Неповторимую атмосферу нашего древнего торгового города мог воплотить лишь купец. Но купец далеко незаурядный. Предприниматель, ученый, меценат и общественный деятель – таким был Иван Александрович Вахромеев, ставший «отцом города» и подлинным «гением места» для Ярославля.

    Сага о Вахрамеевых
    На страницах ярославской истории XIX – начала XX столетий фамилия Вахрамеевых встречается буквально на каждом шагу. Это были крупнейшие коммерсанты того времени, не искавшие счастья в столицах, но добившиеся успеха на родной земле. Клан Вахрамеевых был весьма многочисленным, а его представители, подобно Будденброкам или Форсайтам, могли бы стать героями великой саги о ярославских негоциантах. Сам Иван Александрович, серьезно занимавшийся изучением своей родословной, настаивал, что их династия происходила от ярославского торговца Варфоломея (или Вахромея) Масленникова, жившего в XVII веке. Именно потому, в отличие от родственников – табачных и белильных фабрикантов Вахрамеевых, он сознательно писал свою фамилию через «о» – Вахромеев.

    Впрочем, отличия этим не исчерпывались. Будучи самым известным и успешным представителем своего рода, Вахромеев явно не вписывался в образ провинциального толстосума. Он был не просто деловым человеком, а «человеком дела» – в подлинном смысле этого слова.
    Отец нашего героя – Александр Вахрамеев начинал свое торговое дело с лотка разносчика. К концу жизни, благодаря упорству и бережливости, он стал купцом I гильдии, оставив сыну несколько мукомольных предприятий в Ярославле и губернии. Казалось бы, что еще нужно для благополучия? Однако, интересы и амбиции Ивана Александровича простирались куда шире. Тяга к самореализации и жажда созидательной деятельности вывели этого неординарного человека в число знаковых фигур Ярославской истории, сумевшего послужить во благо родному городу.

    «Хлебный» бизнес
    Приумножив отцовский капитал, Иван Вахромеев активно расширял горизонты семейного бизнеса. К началу ХХ века, помимо мукомольного производства, ему принадлежали свинцово-белильный и маслобойный заводы, 2 парохода, а также многочисленные магазины и лавки. В 1897 году вместе с зятем А. А. Титовым Иван Александрович учредил в Ростове товарищество «И. Вахромеев и Кo.», включавшее цикорную фабрику, паточный и саговый заводы.

    Торговый дом хлебных товаров
    «И. А. Вахромеев и сыновья» «кормил» десяток губерний Центральной России. Крупчато-мукомольная мельница Вахромеева считалась одной из достопримечательностей Ярославля. Оборудованная «по последним научным приспособлениям», она возвышалась на тихом берегу Которосли символом промышленного века. Передовым предприятием была и вахромеевская мельница в Исадах (ныне Семибратово). Построив плотины на реке Устье, Иван Александрович оснастил ее мощнейшими по тем временам турбинами и установил динамомашину постоянного тока, приводимую ими в движение. Все это было тогда в диковину, и на предприятиях Вахромеева нередко организовывались экскурсии. По свидетельству путеводителя, туристы могли воочию проследить, «как из зерновых хлебов получаются необходимые для человека пищевые продукты».

    Управляя финансовой империей, Вахромеев был сторонником строгой дисциплины, но умел ценить хороших работников. В эпоху, когда проблемы социального законодательства казались большинству фабрикантов разговорами «от лукавого», Вахромеев учреждал пособия, пенсии и всячески поощрял своих служащих. Местом «у Вахромеева» дорожили: специалисты работали у него десятки лет, а иные, благодаря достойному заработку, выходили «в люди» и открывали собственное дело.

    Городской голова
    В 32 года Иван Вахромеев был избран гласным (или, говоря современным языком, депутатом) Городской Думы. Для столь состоятельного человека, как он, участие в общественной жизни города было фактически неизбежным. По законам пореформенной России крупные промышленники и владельцы недвижимости представляли подавляющее большинство в органах городского самоуправления. Более того, они же фактически и являлись городским «электоратом». Однако в случае Ивана Вахромеева светская обязанность превратилась в подлинное служение городу, дело всей жизни, которому купец отдавал не только силы, но и собственные средства.

    C 1881 года Иван Александрович становится городским головой Ярославля. Этот пост, сопоставимый с должностью мэра в современной России, Вахромеев занимал в общей сложности 16 лет. Именно его стараниями в городе появились водопровод и трамвай, электрическое освещение и телефонная связь. Преобразились городские улицы, набережная Которосли была засажена деревьями. Для городской бедноты было возведено здание Ночлежного дома, а близ Вознесенских казарм открылась бесплатная библиотека-читальня – «с целью отвлечь народ от кабаков».

    Провинциальный Ярославль медленно сворачивал с наезженой колеи, зачастую неохотно и настороженно встречая новшества. Тот же водопровод у нас собирались построить два десятка лет, и лишь при Вахромееве дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Иван Александрович настаивал, убеждал, действовал жестко и решительно, наживая себе тайных и явных недоброжелателей в кулуарах городской власти. Однако не сразу, но постепенно строптивая и в то же время рыхлая купеческая дума становилась покладистей, позволяя Вахромееву взять Ярославль в свои руки.

    Не жалея средств
    Там, где городских ресурсов на благоустройство не хватало, городской голова без лишних разговоров вкладывал в общее дело личный капитал. На средства Вахромеева была осуществлена реконструкция Ильинской площади и реставрация знаменитой церкви Ильи Пророка. Пожертвовав 60 000 рублей серебром, Иван Александрович настоял, чтобы реставрационные работы проводилась на научной основе, что для России того времени было случаем уникальным.

    Возможность послужить родному городу Вахромеев, казалось, замечал повсюду. По его инициативе в 1885 году на месте пустынной Плацпарадной площади, утратившей к концу XIX века свое значение, был разбит уютный сквер. В наши дни этот зеленый уголок известен ярославцам под именем Демидовского сквера, но современники мецената чаще величали его Вахромеевским.

    На средства Вахромеева существовали благотворительные и научные общества, издавались краеведческие труды, открывались музеи. Не удивительно, что сам он, по воспоминаниям земляков, не был «слишком большим богачом». Жертвуя огромные суммы на благо Ярославля, Иван Александрович делал это «без шума», спокойно и просто. В частности, при Вахромееве в городе было учреждено добровольное Вольно-пожарное общество, но финансов на постройку нового депо не хватало. Один из членов Общества, С. В. Дмитриев вспоминал, как ходили с подписным листом собирать деньги на каланчу. По смете на строительство требовалось 7,5 тысячи рублей. «Вахромеев взял лист, что-то подписал и подал нам его обратно. При нем, понятно, неудобно было рассматривать, что и сколько написано в листе. Выйдя на улицу, заглянули и ахнули: подписано «10 000 рублей. И Вахр…» (он очень плохо писал)».

    «Просвещенный лабазник»
    В формулярном списке о службе И. А. Вахромеева значилось: «образование получил домашнее». По воспоминаниям современников, городской голова даже коротокой записки не мог написать без грамматических ошибок, но всю жизнь страстно стремился к знаниям. В интеллектуальном отношении Иван Александрович был, пожалуй, тем человеком, о которых сегодня говорят «selfmademan». Не ограничиваясь заботами о материальном благополучии, он живо интересовался наукой и искусством, с уважением относился к наследию древнего Ярославля и всеми силами стремился сохранить его для потомков.

    Нередко Вахромеева с сарказмом называли «просвещенным лабазником». Тем не менее этот сдержанный, неизменно корректный и деятельный купец свободно общался с академиками и учеными, являлся членом многих научных обществ. Именно Иван Александрович выступил учредителем и «спонсором» Ярославской губернской ученой архивной комиссии, сыгравшей огромную роль в изучении истории города.

    Увлекаясь историей, Вахромеев обладал великолепной библиотекой, собрал уникальную коллекцию древних рукописей и нумизматический кабинет, переданные в дар местным и столичным музеям. Даже собственный особняк – редкий памятник ярославского барокко, купец не стал перестраивать в духе хвастливой эклектики, а, напротив, тщательно восстановил фасады по старым чертежам. После реставрации роскошный особняк Вахромеева стал подлинным украшением города и в наши дни «засветился» во многих известных кинолентах.

    В предпринимательской деятельности, в общественной жизни или в самообразовании – Иван Вахромеев никогда не останавливался на достигнутом. Требовательный к себе и другим, он умел видеть не только проблемы, но и способы их решения. «Город может обеднеть, – говорил Иван Александрович. – Но я верю твердо, что ни в нас, ни в наших потомках не обеднеет любовь к Родине».

     текст: Mария Aлександрова

  • В тени развесистой клюквы Александр Дюма в Ярославской губернии

    Кто из нас не грезил в детстве подвигами д’Артаньяна и приключениями графа Монте-Кристо? Прекрасная Франция, воспетая талантом Александра Дюма, наверняка казалась нам сказочной и далекой, как Тридевятое Царство. Однако для самого Дюма подлинной сказкой оказалась Россия.

    Ровно 155 лет назад французский романист посетил наши края и был ими зачарован. Волжские берега подcказали создателю «Трех мушкетеров» немало авантюрных сюжетов, а Ярославль предстал перед ним волшебным городом фешенебельных отелей и могущественных «архимиллионеров».

    В гостях у Некрасова
    Помимо всемирно известных романов, Александру Дюма традиционно приписывают укоренившееся в нашем языке выражение «развесистая клюква» – символ нелепых выдумок иностранцев о России. Медведи на городских улицах, лютые морозы и пьяные бородачи с балалайками – лишь краткий перечень штампов, из века в век кочующий по страницам романов «из русской жизни». По легенде, именно Александр Дюма продемонстрировал однажды вопиющее невежество, легкомысленно заявив, что во время странствий по русским просторам отдыхал «в тени развесистой клюквы». Впрочем, судить об авторстве крылатого выражения сложно. В известных нам сочинениях французского романиста о чудо-клюкве нет ни слова. А вот путешествие по России Дюма-отец действительно предпринял. В 1858 году он отправился в нашу загадочную страну в компании графа Безбородко, пригласившего знаменитого писателя на свадьбу к своей петербургской родственнице.

    В русской столице романист произвел настоящий фурор. «Весь Петербург только и занимался г-ном Дюма», – не без иронии писал некрасовский «Современник». Это не помешало Николаю Некрасову пригласить знаменитость к себе в гости, а в качестве благодарности за теплый прием отец «Трех мушкетеров» пообещал перевести стихи нашего земляка на французский.

    И все же Петербурга великому авантюристу Дюма было мало. Еще пакуя чемоданы в Париже, он обещал своим читателям поведать об истинной России и особенно – о «Ее Величестве Волге, царице рек Европы».

    По Волге с оркестром
    Сказано – сделано: из Питера Дюма отправился в Москву, а затем решил поохотиться под Переславлем-Залесским – в усадьбе Елпатьево, принадлежавшей богачу Дмитрию Нарышкину. Потрясенный состоянием русских дорог и ненавязчивым сервисом постоялых дворов, француз не уставал дивиться царственной бесхозяйственности, творившейся на русских просторах. Созерцая незасеянные поля и богатые дичью леса, Дюма не раз задавался вопросом: отчего земля в России не продается иностранцам?

    Восемь дней в Елпатьеве пролетели незаметно, однако душа писателя жаждала увидеть Волгу. Для знакомства с великой рекой Дюма решил опробовать модный, лишь недавно появившийся в России способ путешествия, – круиз на комфортабельном пароходе. Поднявшись на борт в Калязине, он умудрился захватить с собой даже провожавший его полковой оркестр, щедро угощая музыкантов на всем пути до Углича. Древний город поразил Дюма своей полной драматизма историей, а вот угличские монахи, в свою очередь, изрядно были удивлены расспросами иностранца, которого приняли за «посла Англии».

    Меж тем путешествие по Ярославской губернии продолжалось: Молога практически не заинтересовала француза, а вот Романов-Борисоглебск (ныне Тутаев) был отмечен в блокноте Дюма как «город, где делают лучшие тулупы». Кстати, название породы знаменитых романовских овец француз истолковал по-своему. Не вдаваясь в тонкости, романист ехидно замечал, что «царь Петр I, который отнюдь не был ягненком, не погнушался дать местным овцам свою фамилию».

    Ищите женщину
    Впрочем, вопреки расхожему мнению, неточностей, небылиц и прочей «клюквы» в очерках Дюма не так уж много. Изучив комментарии к русскому переводу «Свежих впечатлений от путешествия в Россию», можно с уверенностью сказать, что если романист и присочинил кое-что по привычке, то самую малость. Тем не менее Дюма недаром относил себя к «путешественникам-лентяям». В своих заметках он нередко опирался на чужие суждения и свидетельства, а экскурсоводами выбирал не знатоков местной истории, а, главным образом, хорошеньких барышень.

    Именно так все произошло и в Ярославле. К немалой досаде наших земляков, на чудную ярославскую набережную нога великого Александра Дюма так и не ступила. Почему? Французы давно дали ответ на этот вопрос: во всем следует искать женщину. Пароход остановился в нашем городе совсем ненадолго, Дюма уже мечтал вырваться из плена каюты на берег, но в этот момент на борт зашли две изысканно одетые дамы. И намеченная прогулка, само собой, отменилась.

    Прекрасными пассажирками, сорвавшими посещение Ярославля великим писателем, оказались княгиня Анна Долгорукая и ее компаньонка. Княгиня – «женщина 30 лет, очень образованная» – совершенно завладела вниманием Дюма, кокетливо пригласила его разделить их общество и в качестве компенсации за несостоявшуюся экскурсию обещала предоставить французу исчерпывающие сведения о Ярославле.

    Город влюбленных
    Надо отдать княгине Долгоруковой должное: древний Ярославль в ее описании предстал перед Александром Дюма в самом выгодном и даже интригующем ракурсе. Первым делом княгиня сообщила французскому романисту, что «Ярославль славится красивыми женщинами и исключительными страстями: за два года пять молодых людей там сошли с ума от любви».

    Казалось, одной этой новости было достаточно, чтоб вдохновить писателя задержаться в нашем городе подольше. Надо сказать, что Дюма был отнюдь не первым европейцем, упоминавшим о чарах ярославских красавиц. Еще в 1702 году голландский художник Корнель де Бруин, посетив Ярославль, с восхищением писал, что, наряду с великолепными полотнами и щетиной, этот город знаменит удивительной красотой здешних женщин, «которые в этом отношении превосходят всех женщин России». И все же свидетельство «самого Дюма» оказалось для читающей Европы куда более авторитетным. Кто знает, не с тех ли самых пор среди европейцев укоренилось представление о том, что настоящих красавиц можно встретить только в России?

    «Трижды-миллионер»
    Между тем Анна Долгорукая, словно заправский тур-менеджер, продолжала рассказывать писателю о достоинствах Ярославля. С ее слов Дюма-отец заключил, что именно здесь находится лучшая в России гостиница – единственная (не считая, конечно, питерских и московских отелей), где можно встретить настоящие кровати. Смеем предположить, что Дюма, прослывший изрядным сибаритом, воспринял эту информацию не менее восторженнно, чем сведения о красоте ярославских барышень. Внимания был достоен и владелец элитной гостиницы – месье Pastroukoff, которого Дюма величал «дважды или трижды миллионером». Ярославцам, знакомым с историей родного города, нетрудно догадаться, о ком идет речь. Купец I гильдии Александр Матвеевич Пастухов (а не Паструков, как ошибочно расслышал Дюма) был одним из самых богатых ярославских предпринимателей. Однако ради красного словца Дюма несколько преувеличил размеры пастуховского капитала – по подсчетам историков он составлял всего 1 миллион 750 тысяч рублей. В остальном писателю можно вполне доверять. Объясняя происхождение столь баснословного состояния, Дюма верно замечает, что Пастухов «разбогател не кроватями отеля, а благодаря широкой торговле железом, в зависимость от которой попала вся Россия. Он делит эту монополию с другим торговцем металлом по имени Барков. Все железо, что продается в Нижнем на ярмарке, – собственность двух этих беспримерных спекулянтов».

    Простительные ошибки
    Эмоциональный рассказ случайной попутчицы Александра Дюма во многом способствовал тому, что в общей канве «Впечатлений о России» Ярославль предстает неким подобием «Сказок 1001 и одной ночи» – с волнующими красавицами, любовными страстями и коварными богачами, скопившими несметные сокровища. Однако, следуя возложенной на себя миссии, Дюма не забывал просвещать читателя, чередуя лирические отступления с любопытными фактами из русской историии. Говоря о Ярославле, он замечает, что сюда был определен на жительство «герцог Бирон, помилованный Павлом I». Бывший фаворит императрицы Анны Иоанновны действительно жил в Ярославле на правах политического ссыльного почти 20 лет. Впоследствии он получил разрешение вновь переехать в столицу и даже вернул себе Курляндское герцогство. Однако, вопреки утверждению Дюма, Павел I воцарился на престоле намного позднее и не имел к помилованию Бирона никакого отношения. Вероятно, француз попросту перепутал его с Петром III. Неточность эта вполне простительна: в эпоху дворцовых переворотов цари на русском троне менялись столь часто, что даже автору авантюрных романов разобраться было не под силу.

    Достаточно странным выглядит и смелое утверждение Дюма, будто бы в Ярославле располагалось сразу 7 российских лицеев. Конечно, Демидовский лицей в то время был известен по всей стране, однако семью вузами наш город обзавелся лишь к концу XX столетия. Сочтем ошибку классика за комплимент – пусть и слегка преувеличенный. Согласитесь, что получить комплимент от самого Александра Дюма чертовски приятно.

     текст: Mария Aлександрова

  • Ярославские СТОлетия в цифрах

    На наших глазах древний Ярославль перешагнул 1000-летний рубеж своей истории. Однако загадок и тайн в судьбе города по-прежнему немало.

    §1. Город размером в 100 соток
    Дата основания города, не подтвержденная летописными свидетельствами, остается предметом дискуссий. Подтвердить 1000‑летний возраст Ярославля помогает беспристрастная археология. Согласно результатам последних раскопок, осуществленных на Стрелке в 2008-2010 годах, Ярославль как укрепленное поселение действительно возник в первой половине XI столетия. К этому периоду – времени правления князя Ярослава в Ростовской земле – относятся обнаруженные археологами фортификационные сооружения. Древний Ярославль представлял собой хорошо укрепленный детинец площадью в 1 гектар, окруженный рубленой стеной. Именно на этих 100 сотках и начиналась славная история нашего города.

    §2. Семь сотен Ярославля
    В документах средневекового Ярославля упоминания о разнообразных «сотнях» встречаются буквально на каждом шагу. Дело в том, что этим термином обозначались административные единицы города. В XVII веке Ярославль делился на 7 сотен: 3 в центре, 3 за Земляным валом, проходившим по линии Первомайской улицы, и еще 1 сотня – за Которослью и Волгой.

    Само слово «сотня» было символическим: численность населения в каждом районе намного превышала 100 человек. Cамой маленькой из ярославских сотен была Городовая, ограниченная Кремлем на Cтрелке. Но даже здесь, по данным 1671 года, числилось 184 человека. Учтем, что подобные цифры отражали лишь взрослое население мужского пола. На Посаде – в Сретенской и Никольской сотнях – значилось по 230-270 горожан. Самой крупной была Дмитровская сотня, простиравшаяся между Угличской дорогой (ул. Свободы) и Которослью. Здесь в конце XVII века числилось 600 дворов и более 1000 человек! Всего же в семи сотнях города проживало около 3,5 тысячи взрослых мужчин.
    Названия сотням чаще всего давались по наиболее известным церквям или слободам. К примеру, все заречные территории поначалу входили в Толчковскую сотню, получившую имя в честь знаменитой слободы, располагавшейся в районе Красного Перекопа. Уже в XVIII веке из Толчковской выделились Коровницкая, Тропинская и Тверицкая сотни, а число административных районов города увеличилось до 10.

    §3. Сотня гостиная, суконная и черная
    Сотнями в средневековом Ярославле назывались не только районы города, но и купеческие корпорации, объединявшие крупнейших торговцев. Костяк предпринимательской элиты составляла «гостиная сотня». Членство в ней предоставлялось особым царским указом и передавалось по наследству вместе с капиталом. Немало ярославских купцов «гостиной сотни» оставили о себе память на века. Среди них – и богатейшие купцы Гурьевы, заложившие крепость на реке Яик (сейчас это город Атырау в Казахстане), и Затрапезновы – основатели Ярославской Большой мануфактуры (ныне – Красный Перекоп). Входил в «гостиную сотню» и Гавриил Мякушкин, чье имя носит сегодня живописный спуск у Волжской беседки.

    Из числа купцов «гостиной сотни» назначались должностные лица – головы, старосты и целовальники. Однако состоять в этом сообществе было не только почетно, но и выгодно. Купцы «гостиной сотни» освобождались от общепосадских налогов и платили лишь пошлину с торговли. Такими же преимуществами обладали и представители «суконной сотни», объединявшей крупнейших торговцев тканями. Низший слой купеческого сословия составляли торговцы из «черной сотни». Они, как и прочие посадские люди, от налогов не освобождались и чаще всего промышляли «мелочным товаром».

    §4. 100 лет, изменившие облик Ярославля
    В 1621 году ярославский купец Епифаний Светешников преподнес землякам удивительный подарок. На свои средства он выстроил на берегу Волги нарядный Никольский храм – и не из дерева, как возводились прежде все посадские церкви, а из камня! Богоугодный поступок преумножил и без того высокий авторитет купца. За надежность и порядочность Светешникова прозвали Надеей, а церковь, ставшую памятником купеческой щедрости, до сих пор величают храмом Николы Надеина.

    Примеру Светешникова последовали и другие богачи Ярославля, соревнуясь между собой в убранстве и великолепии возводившихся ими церковных ансамблей. Купеческих капиталов здесь было немало, и за 100 лет XVII века в Ярославле было построено полсотни храмов! Среди них – и величавая церковь Ильи Пророка, возведенная братьями Скрипиными, и красавица Богоявленская церковь, и уникальный храм Иоанна Предтечи, изображенный ныне на 1000‑рублевой купюре. В XVII веке берега Волги и Которосли навсегда обрели свой неповторимый силуэт. Одна за другой устремлялись в небо шатровые колокольни-свечи, вились по фасадам яркие ленты изразцов… Практически все архитектурные памятники, что стали символами ярославского зодчества, появились именно тогда – в «золотом» для города XVII веке. За 100 лет Ярославль превратился в один из красивейших городов России и с той поры с честью носит это звание.

    §5. Под защитой сотни стрельцов
    В XVII веке, после окончания Смутного времени, в Ярославле была возведена мощная оборонительная линия укреплений, включавшая земляные насыпи, деревянные стены и каменные башни. Под стать крепостным сооружениям было и ярославское войско. По данным 1678 года, гарнизон Ярославля состоял из 100 стрельцов. В их распоряжении имелись 76 пушек и 41 карабинная пищаль. К ним – около 11 тысяч различных ядер и больше 36 пудов «зелья», то есть пороха. Особую часть вооружения составляли 700 железных «рогулек», применявшихся для порчи ног вражеским лошадям.

    За службу стрельцы получали земельные наделы на территории города. Чаще всего они селились у Земляного вала – в районе улицы Ушинского, именовавшейся в ту пору Стрелецкой. Впрочем, размеры стрелецких дворов были весьма скромными – не более 30 квадратных cажен (140 кв. м.). Огорода на таком клочке не разведешь, поэтому в свободное время предприимчивые военные занимались ремеслом и торговлей.

    §6. 100 ярославских воров на строительстве Петербурга
    Не секрет, что новая столица Российской Империи – Санкт-Петербург создавалась «на костях». Со всей Роcсии сюда принудительно переселялся рабочий люд, обрекаемый на каторжную работу в гнилой местности. По распоряжению Петра Первого в Петербург отправились ярославские плотники и каменщики, мастера-корабельщики, а также часть «лучших людей» – купечества. Однако императора интересовали не только профессионалы, но и дешевая рабочая сила – арестанты. В 1703 году в Ярославль пришло распоряжение «подготовить к будущему лету сотню воров» для отправки на государевы работы. На лбу у каждого члена этой «строительной команды» выжигали клеймо, а путь до Петербурга им предстояло проделать пешком, с кандалами на ногах.

    §7. 100 тысяч рублей для будущих поколений
    На рубеже XIX-XX столетий Ярославль слыл в России «рассадником образования и культуры». Однако в большинстве случаев образование оставалось уделом богатых, а город испытывал острую нехватку квалифицированных рабочих кадров. Именно этот пробел стремился восполнить миллионер Николай Пастухов, предложивший открыть в Ярославле механико-техническое училище с бесплатным обучением. Будучи человеком прогрессивных взглядов, Пастухов рассчитывал предоставить детям из бедных семей профессию и шанс на достойную жизнь. В 1900 году он на собственные средства построил на Духовской (ныне Республиканской) улице огромное здание, поразившее ярославцев и своим великолепием, и техническим оснащением учебных мастерских. Здесь готовили слесарей, токарей, кузнецов и литейщиков. На содержание училища Пастухов пожертвовал капитал в 100 тысяч рублей, навсегда освободив учащихся от платы за обучение. За щедрый дар городу Николай Петрович был возведен в потомственное дворянское достоинство. А Государственная академия промышленного менеджмента, что сегодня расположилась в стенах училища, с гордостью носит имя Пастухова.

    §8. 100 лет визиту Николая II
    Ровно 100 лет назад – 21 мая 1913 года Ярославль посетил император Николай II. Торжественное событие было приурочено к великой дате – 300‑летию Дома Романовых. Все центральные улицы Ярославля были украшены флагами и золочеными орлами, в городе был организован набор волонтеров в Добровольную охрану государя, а журналисты и фотографы, допущенные для освещения приезда императора, тщательно проверялись полицией на предмет благонадежности. Вместе с семьей и свитой Николай II прибыл в Ярославль на пароходе «Межень». Императорская семья посетила Успенский собор, старинные храмы и монастыри Ярославля, а также промышленную выставку Ярославского края, организованную в Полушкиной роще. Вечером государь с дочерьми почтил присутствием торжественный концерт в Доме призрения ближнего. Слух императора услаждали столичные звезды и, конечно, наш прославленный земляк – Леонид Собинов.

    текст: Mария Aлександрова