Журнал о бизнесе и жизни, выходит с 2004 года.

Ничего не найдено.

Рубрика: Архивное бюро

  • В ночь на Ивана Купалу

    Второй год в начале июля в Ярославле проходит фестиваль «Дни лета и любви», соединивший романтику нашего времени и традиции предков. В его основе – череда народных праздников, символизировавших на Руси «макушку лета». Самым долгожданным, веселым и любимым из них был, конечно, день Ивана Купалы, окутанный сотней преданий и примет. Даже сегодня трудно не поддаться их очарованию и не окунуться с головой в волшебную атмосферу этого удивительного дня, когда, по поверьям, каждый может отыскать в зарослях папоротника свое счастье..

    Ах, баня, баня…
    Иванов день не случайно считался одной из самых важных вех в народном календаре. По старому стилю праздник Рождества Иоанна Крестителя отмечался 24 июня и практически совпадал c летним солнцестоянием. Самые длинные дни в году становились для наших предков подлинным торжеством молодости, радости и любви. Судите сами: на время летнего солнцеворота, происходившего, по приметам, с 23 до 29 июня, приходилось сразу 4 широко почитаемых народом праздника, предписывавших забыть на время о делах и заботах, открыть сердце любви и напитаться живительной силой природы.

    Открывал праздничные гуляния день Аграфены Купальницы (6 июля н. ст. / 23 июня ст. ст.), традиционно связывавшийся с началом купального сезона. На Руси верили, что в этот день Бог опускает в воду тепло, очищая водоемы от нечистой силы. Подготовиться к «прохождению чрез воды» должно было и бренное тело. Прежде чем «закупываться», каждая семья непременно парилась в бане, восстанавливая силы душистыми травами и кореньями. Кстати, именно с Аграфены начиналась заготовка банных веников. Считалось, что веники, связанные в этот день, приобретают целительную силу.

    Народные традиции соблюдали и горожане, любившие попариться в русской баньке ничуть не меньше. Вплоть до начала XX века в Ярославле насчитывалось около 500 частных бань и 4 торговых (общественных). Особенной популярностью пользовались «Центральные бани» на Власьевской (ныне ул. Свободы) и Мурановские на Рождественской (Б. Октябрьская ул.). Накануне церковных праздников и особенно перед Ивановым днем сюда целыми возами доставлялись веники из окрестных сел. Открывались бани в 5-6 утра, а закрывались за полночь. Ярославцы любили всласть попариться, уважая труд и талант банщика. Особенно ценились у нас банщики из Рыбинского и Пошехонского уездов: считалось, что они умеют «лихо парить».

    Волшебная ночь
    Главным событием июльских гуляний становился Иванов день, а вернее, ночь, предшествовавшая этому светлому празднику. Практически все европейские народы верили, что летнее солнцестояние – таинственное время, когда травы разговаривают друг с другом, земля открывает тайны своих недр и на месте спрятанных кладов зажигаются огоньки. Знающие люди отправлялись в эту ночь собирать обережные и целебные травы: Иван-да-Марью – на защиту от воровства, девясил – «для разжигания любви», крапиву – от болей в спине, багульник – от простуды. Главным героем растительного мира на Ивана Купалу считался, конечно же, папоротник. Верили, что в полночь он всего на несколько мгновений раскрывает свой волшебный ярко-огненный цветок. И тот, кто сумеет его сорвать, познает все тайны природы, научится понимать язык зверей и птиц, сможет превращаться в невидимку.

    По народным верованиям в короткую купальскую ночь нельзя было спать. Всюду играли в горелки, водили хороводы, прыгали парами через костры. Кто прыгнет выше – тот и будет счастливее. Парни и девушки гуляли до самого утра, вместе купались в реках. Даже неженатым парам в эту ночь не возбранялись поцелуи и объятия, непозволительные в обычные дни. Выслушав заверения в любви, девушки не упускали случая проверить их истинность с помощью сплетенного из заветных трав венка. Считалось, что если брошеный на воду венок потонет – любовь не всерьез и свадьбой не окончится.

    Рассвет Иванова дня старались не пропустить – считалось, что это приносит счастье. На заре, когда вода обладала целебной силой, стремились искупаться все, даже больные и немощные. Однако в глухих уездах Ярославской губернии лезть в воду побаивались, считая, что водяной в Иванов день считает себя именинником и будет недоволен вторжением. Было на Ярославщине и еще одно особое поверье: если на Иванов день перелезть через 12 тынов (заборов), то любое желание исполнится.

    Даже в губернском Ярославле традиции народных гуляний сохранялись вплоть до революции. По сведениям, сохранившимся благодаря ярославскому краеведу Иллариону Тихомирову, купальные обряды, празднества и игрища проходили в Ярославле на Купальничном (впоследствии Зеленцовском) ручье, впадавшем в Которосль. Со времен язычества и еще долго после его падения местные жители собирались сюда жечь костры, искать заветные травы и, конечно, купаться в прохладной и освежающей воде ручья.

    По заветам Петра и Февронии
    Светлые, длинные дни, красноречиво воспевавшие молодость, красоту и любовь, нередко становились временем свадеб. Особенно благоприятным для брака считался день памяти святых Петра и Февронии (8 июля н. ст. / 25 июня ст. ст.) Эта княжеская чета из города Мурома стала на Руси символом верной и вечной любви, побеждающей и людскую злобу, и болезни, и даже саму смерть. По преданию, муромский князь Петр женился на исцелившей его крестьянке Февронии. Бояре, возмущенные этим неравным браком, выгнали князя из города, но ради любимой Петр готов был отказаться от всех мирских благ. Прожив душа в душу всю жизнь, верные супруги умерли в один день. А после смерти мощи Петра и Февронии, похороненных в разных монастырях, чудесным образом были обретены в едином гробу, где и пребывают поныне.

    История верной любви, поколениями передававшаяся из уст в уста, была для наших предков эталоном счастливого брака. А сегодня православный праздник Петра и Февронии все чаще звучит «русским ответом» на западный Валентинов день. С 2008 года 8 июля официально объявлено в России Днем семьи и не случайно на любимом ярославцами Казанском бульваре – как раз неподалеку от Дворца бракосочетания – появился трогательный памятник Петру и Февронии. Так святые покровители влюбленных напутствуют ярославские семьи в новую жизнь.

    «Петр и Павел жар прибавил»
    Жар любви и молодости связывался с жаром солнца. По народным приметам, после праздника Петра и Февронии еще 40 дней должна была стоять теплая, ясная погода. Однако настоящая жара начиналась на Петров день (12 июля н. ст. / 29 июня ст. ст.) Этот праздник, посвященный первоверховным апостолам Петру и Павлу, именовался в народе Петровками и знаменовал самый разгар лета.
    После 6-недельного Петровского поста, предшествовавшего празднику, православные люди «разговлялись» сыром и маслом, предусмотрительно заготовленными из молока, скопившегося за полтора месяца. В почете была и рыба, ведь, по преданию, до встречи с Иисусом апостол Петр был простым рыбаком. Приречные и приозерные жители, а также население особых «ловецких слобод», занимавшееся преимущественно рыбной ловлей, издавна считали «Петры-Павлы» своим «профессиональным» праздником и по обычаю собирали деньги «Петру-рыболову на мирскую свечу».

    Петровки были последним разгульным праздником лета – дальше начиналась горячая пора сенокоса. Однако на Петра и Павла еще водили хороводы, и до рассвета звучали песни. Особой забавой были качели, устраивавшиеся молодежью на полянах и пригорках. Качались, как правило, до самой ночи, а иногда и до утра. Для застенчивых или отвергнутых кавалеров Петровки были последним за лето шансом поухаживать за приглянувшейся девушкой. Среди деревенских парней ходила даже хитрая присказка: «Как ни сторонись, девка, а на петровских качелях с пареньком покачаешься!» Сами девушки, не желавшие отставать от замужних подруг, становились благосклоннее, и опытные свахи приговаривали: «На Петров день качались, на Покров свадьбу справили».
    Любовь и молодость, мудрость и красота природы – ценности поистине вечные, а традиции наших предков не утратили актуальности и сегодня. Пусть коллизии истории спутали даты календаря, пусть сегодня все труднее отыскать в леcу заветный цветок папоротника, суть волшебного праздника остается прежней, а жизнь – прекрасной и удивительной.

    текст: Мария Александрова

  • Цвет поменять, брюхо оставить!»

    Синебрюхов… Еще 200 лет назад эта фамилия связала Ярославский край и просторы далекой Финляндии. Именно там наши земляки – купцы Синебрюховы – открыли знаменитый пивоваренный завод, а кроме этого, собрали богатейшую в Хельсинки картинную галерею.

    Существует легенда, согласно которой крестьянин села Гаврилова Петр Краснобрюхов подал прошение царю о смене неблагозвучной фамилии, на что и получил этот знаменитый ответ: «Цвет поменять, брюхо оставить!». Недавно сокровища Синебрюховых стали для нас ближе. В ярославском ресторане «Пивовар» при поддержке Национального музея Финляндии стартовал уникальный проект, представляющий копии лучших полотен из коллекции Синебрюховых и воссоздающий историю этой династии в лицах. «ЭК» поговорил с организаторами арт-проекта: председателем Совета меценатов Ярославии, предпринимателем, общественным деятелем Михаилом Крупиным и кандидатом исторических наук Марией Александровой.

    «ЭК»: Михаил Львович, расскажите, как родилась сама идея создания в Ярославле национальной пивной ресторации «Пивовар»?
    М. К.: Сегодня сама культура употребления пива в России находится, к сожалению, не на том уровне, на котором должна. Для многих пиво – всего лишь дополнение к, скажем, вечернему футболу. Этот напиток несправедливо недооценен в нашей стране и в Ярославле, в частности. А ведь именно в Ярославской губернии зародилась одна из самых прославленных династий. Именно отсюда родом были известнейшие пивовары – Дурдины.
    М. А.: Сама традиция пивоварения уходит своими корнями в глубокую древность, во времена Древнего Египта. Вплоть до XIX века пиво считалось привилегированным напитком, если можно так выразиться. К примеру, крестьянам на Руси разрешалось его пить только по большим православным праздникам.
    М. К.: И сегодня хочется вернуть этому прекрасному напитку (в особенности сваренному по традиционным рецептам Дурдиных и Синебрюховых) принадлежащий ему по праву статус. Ведь главное, что нужно ценить в пиве, – это его вкус. Этой цели служит, к слову, и пивной фестиваль, организованный рестораном «Пивовар» в апреле этого года в лучших европейских традициях проведения таких мероприятий.

    «ЭК»: Следующий вопрос, наверное, Мария, к вам. Свою коллекцию произведений искусства Павел Синебрюхов собирал на протяжении всей жизни. Что значили для него эти картины? Кто помогал ему в таком непростом деле?
    М. А.: Мне бы, в первую очередь, хотелось отметить тот факт, что династия Синебрюховых сыграла не последнюю роль в становлении промышленности Финляндии. В 1819 году уроженец Ярославской губернии Николай Петрович Синебрюхов основал в Хельсинки собственный пивоваренный завод, тем самым положив начало истории финского пива. Неслучайно среди самых знаковых фигур своей страны финны называют 3 имени: Александра I, давшего Финляндии автономию, Владимира Ленина, давшего ей независимость, и Николая Синебрюхова, стоявшего у истоков финской промышленности. Наследники Николая Синебрюхова преумножили семейный капитал. К пивоварению добавились судостроение, химическое производство, операции с недвижимостью… Вскоре русские купцы стали самыми богатыми людьми в Финляндии.

    Однако последний представитель знаменитой династии – Павел Синебрюхов – был не только талантливым предпринимателем, но и страстным поклонником живописи. Всю свою жизнь он посвятил коллекционированию произведений искусства, став владельцем богатейшего собрания картин и предметов старины.
    На создание этой коллекции Павла Синебрюхова вдохновила супруга – очаровательная актриса шведского театра Фанни Гран. Покорив сердце русского промышленника, она покинула сцену в зените славы и посвятила себя любимому человеку. Обладая тонким вкусом, она обожала все прекрасное и артистических привычек не оставляла.

    После свадьбы чета Синебрюховых отправилась в путешествие по Европе, посещая лучшие музеи Старого Света. Именно тогда Фанни познакомила мужа с полотнами великих художников, подсказав идею собственной картинной галереи. Не жалея сил на поиски шедевров, Синебрюховы в результате украсили интерьер своего особняка творениями прославленных мастеров XVI–XVIII столетий. «Я экономлю место и средства только для самого лучшего»,  – писал Павел Синебрюхов своим арт-дилерам.
    Помимо полотен великих художников, коллекцию Синебрюховых составляли портретные миниатюры, фарфор и антикварная мебель. Их особняк, возведенный близ пивоваренного завода, напоминал гостеприимный дом-музей. Счастливый брак Павла и Фанни длился более 30 лет. Пережив супруга, госпожа Синебрюхова завещала бесценную коллекцию в дар Финской Республике. Ее щедрый вклад стал основой для Музея зарубежного искусства, получившего имя русских купцов Синебрюховых.
    М. К.: В ресторане «Пивовар» есть небольшой уютный зал на первом этаж комплекса, посвященный именно Фанни Гран – блистательной актрисе, верной жене и создательнице бессмертной коллекции Синебрюховых. Говорят, артистические привычки сохранились в манерах и обиходе этой удивительной женщины вплоть до старости. К ней нередко заходили как знаменитые, так и нуждающиеся актеры, и сегодня в «Кабинете Фанни Гран» воссоздана атмосфера театральной богемы начала XX столетия.

    «ЭК»: Как проходила подготовка и реализация арт-проекта?
    М. К.: Все вместе заняло больше года. Этот уникальный российско-финский проект не смог бы быть реализован без помощи и содействия Национальной галереи Финляндии. По предложению ресторана «Пивовар» специалистами финского музея были созданы копии лучших полотен из коллекции cинебрюховского музея.
    М. А.: Сегодня шедевры финской коллекции представлены в особом зале «Синебрюхов», расположившемся на втором этаже ресторанного комплекса. Здесь вас ждет гордость и слава Синебрюховского музея – парадные портреты эпохи «густавианского барокко» и лиричные творения великих голландцев. Изюминкой коллекции стали полотна прославленных мастеров – Хальса, Ван Дейка и Рейсдаля. Есть здесь и свой Рембрандт – знаменитый «Читающий монах», пополнивший коллекцию cинебрюховского музея благодаря меценату Ялмару Лидеру, потомку ярославских дворян Мусиных-Пушкиных. С картинами их коллекции Синебрюховых связано много интересных историй. Например, «Портрет Жана Мэя» кисти Жана Дамьена Кула: Павел Синебрюхов, став обладателем этой картины, совершенно правильно предположил, что изначально это был парный портрет (мужчина на холсте изображен стоящим в пол-оборота). Коллекционер потратил больше 20 лет своей жизни на поиски второй половинки этой картины. И в результате нашел! Сегодня «Портрет Жана Мэя» и «Портрет Евы Рэй» представлены как в галерее Финляндии, так и в ресторане «Пивовар», вместе.
    Синебрюховский художественный музей по сей день располагается на уютной улочке в Хельсинки, в купеческом особняке у старой пивоварни. Однако для того, чтобы познакомиться с музейными коллекциями нам, ярославцам, необязательно ехать так далеко.

    «ЭК»: В одном из залов ресторана также представлены портреты представителей династии Дурдиных и Синебрюховых. Расскажите, как шла работа над этой частью проекта?
    М. К.: Да, действительно, премиум-зал «Династия»  погружает нас в страницы биографии знаменитых купцов‑пивоваров. В рамках нашего проекта создана уникальная портретная галерея, где на основе сохранившихся фотографий и исторических документов впервые предпринята попытка представить историю купеческой семьи в лицах. Здесь перед нами и основатель династии Синебрюховых – Николай Петрович, и его брат Павел, преумноживший семейный капитал в десятки раз. Рядом – младшее поколение клана, оказавшееся талантливым по-своему: Николай Павлович – храбрый морской офицер и наш герой – Павел Павлович, прославившийся как знаменитый коллекционер.
    М. А.: Династией Синебрюховых портретная галерея «Пивовара» не ограничивается, рассказывая о коллегах и земляках финских предпринимателей – пивоварах Дурдиных. Этот род тоже выходит корнями из Ярославской губернии, начавшись с крестьянского паренька из села Шестихино, сумевшего стать владельцем собственного предприятия в столице. Иван Дурдин располагал двумя заводами собственной пивной лабораторией, а среди его постоянных клиентов числился сам Александр II. Своих ярославских корней пивовары никогда не забывали и честь семейного имени ценили превыше всего. Внук основателя династии, Федор Дурдин, стал автором записок по истории своего рода, а Иван Дурдин-младший прославился не только основанием нового завода в Рыбинске, но и благотворительной деятельностью на своей малой родине. В интерьерах зала «Династия» воссозданы не только портреты, но и фотолетопись знаменитой семьи Дурдиных. В поиске фотографий «Пивовару» помогал Рыбинский музей-заповедник, предоставивший копии уникальных снимков конца XIX – начала XX столетия.

    «ЭК»: Что было основной целью, «двигателем» данного проекта?
    М. К.: Главное – это желание воссоздать атмосферу того славного времени. Мы наполнили залы ресторана не только копиями полотен великих живописцев, но и копиями предметов интерьера поместья Синебрюховых. Сегодня Национальная пивная ресторация «Пивовар» – место, буквально наполненное тем самым временем – временем, когда Павел Синебрюхов и его очаровательная супруга собирали свою коллекцию, путешествуя по Европе. «Пивовар» сегодня берет на себя роль рассказчика, повествуя о судьбе этой четы и погружая своих гостей в прекрасный мир живописи.

    текст: Мария Александрова, Алёна Яранова  |  фото: Роман Коршунов

  • И, как прежде, поджидаем седока»

    В средние века деловая активность ярославца ограничивалась пределами нескольких кварталов, а все интересное происходило не дальше, чем в получасе ходьбы от дома. Однако постепенно город рос, время ускоряло свой бег, и на помощь спещащим обывателям пришли расторопные извозчики, ставшие настоящими хозяевами ярославских мостовых. Именно они долгие годы удерживали монополию в деле пассажирских первозок, не желая расставаться с ней даже в пору технического прогресса.

    Благодаря Леониду Утесову все мы знаем, что именно извозчики были первыми «водителями» на городских улицах. Однако и здесь имелась своя иерархия. Ломовые извозчики перевозили по городу всевозможные грузы. «Протяжные», или иначе «гужевики» (предшественники нынешних дальнобойщиков), брали подряды на доставку товаров в столицы. А вот извозчики легковые, или «живейные» (те, у которых лошаденки были проворнее) специализировались исключительно на пассажирах.

    Большую часть легковых извозчиков составляли сельские мужички, приезжавшие в город на заработки. Располагая собственной лошаденкой, санями или дрожками, предприимчивый крестьянин смело мог «таксовать» по городу, но обязан был ежегодно выплачивать особый сбор в городской бюджет. Таких извозчиков насмешливо именовали «ваньками» – за деревенский вид. Многие из них действительно не порывали связи с деревней и по весне – как раз накануне уплаты очередного налога – норовили уехать на малую родину, оставляя с носом городскую казну. Иные «ваньки», напротив, становились настоящими горожанами, превращая извозный промысел в профессию и передавая ее по наследству.

    Существовало и высшее сословие извозчиков – так называемые «лихачи», обзаводившиеся щегольской пролеткой и резвыми заводскими лошадьми. Однако таких в губернском Ярославле было немного. У состоятельных граждан, как правило, имелись собственные выезды, а рядовым обывателям расценки лихачей оказывались не по карману. Недаром в народе бытовала поговорка: «На лихаче недалеко уедешь, а на ваньке хоть в Питер ступай».

    Барометры культурного общества
    Найти извозчика можно было на «биржах» – выделенных городскими властями платных стоянках, располагавшихся в людных местах. В Ярославле такие биржи существовали, к примеру, у Знаменской башни и возле Мытного рынка, у Кадетского корпуса на Большой Московской и у Духовской церкви, напротив Пастуховского училища. Именно здесь поджидали седоков властители городских улиц в незатейливых зипунах и поярковых шапках – «гречниках», напоминавших высокий крестьянский пирог. Привыкшие приноравливаться к клиенту, извозчики были истинными знатоками душ и главной информационной службой города. Неслучайно хирург Пирогов называл извозчиков «барометром культурного общества». Кто как не они, знавшие вдоль и поперек все площади и переулки, могли дать самую меткую характеристику жизни города и его обитателям?

    Придирчиво оглядев клиента, извозчик объявлял цену, на глаз опредяляя «золотое сечение» между финансовыми возможностями и скупостью седока. Не торгуясь, извозчики сажали лишь подгулявших купчиков, широким жестом обещавших щедрые чаевые. Однако и с теми могла выйти оказия. Однажды в Рыбинске солидный, но изрядно выпивший пассажир, вспомнив о службе в кавалерии, возжелал проделать остаток пути верхом и, невзирая на протесты извозчика, загнал его лошадь до смерти. Незадачливый «ванька» остался не только без барышей, но и без средств к существованию.

    Насколько дороги были услуги ярославских «таксистов» на рубеже XIX – XX столетий, вы можете определить самостоятельно. Поездка «по центру» (в пределах Городского вала – современного проспекта Ленина) в среднем обходилась пассажиру в 30 копеек. На эти деньги в то время можно было купить 2 бутылки пива или, допустим, полтора десятка яиц. Путешествие за Которосль, в район Московского вокзала, стоило 40-50 копеек, а в Коровники или на Ярославскую Большую мануфактуру (ныне «Красный Перекоп») можно было добраться за 60 копеек. Оплата услуг извозчика могла быть и повременной: 65 копеек в час.

    Заработок этот отнюдь не был легким. Сидя на козлах, возница переносил холод, слякоть и зной, работая без ужина, а нередко и по ночам. Не удивительно, что иные извозчики дремали не только в ожидании седока, но и во время езды, за что привлекались полицией к ответу. Экипаж тоже требовал постоянных капиталовложений. Хорошая лошадь стоила от 75 до 100 рублей и ежедневно съедала на рубль овса и сена. Cбор c извозного промысла, взымавшийся в пользу городской казны, в Ярославле составлял немного – 5 рублей в год. Однако власти строго следили, чтобы и экипаж, и сбруя содержались в надлежащем состоянии, отбирая «лицензию» у тех, кто не имел денег на своевременный ремонт.

    Спрос рождает предложение
    Тяготы и риски профессии нуждались в разрядке. По сей день нам знакомы выражения «пьян, как извозчик», «ругается, как извозчик»… Полицейские протоколы тех лет и колонки газетной хроники, увы, убеждают нас в справедливости подобных метафор. Однако не все тратили заработанное на «зеленого змия». Иные, начиная карьеру «ваньками», впоследствии становились владельцами целых контор, нанимая на службу менее удачливых коллег. Бизнес этот был прибыльным. К примеру, известный в городе троечник Мохов, имел на Большой Линии собственный трехэтажный дом (ныне ул. Комсомольская, 4) с номерами для приезжающих. Наемные извозчики и ямщики, работавшие у Мохова, по договоренности отдавали ему рубль от дневной выручки, а остальное, если удавалось, оставляли себе.

    «Экипажное заведение» Кошлаковых-Крестовских, имевшее в Ярославле 2 «филиала», предоставляло ярославцам всевозможные выезды на свадьбы, похороны, увеселительные прогулки и «другие надобности по городу», а также лошадей в аренду помесячно. Подобные конторы обычно располагали красивыми экипажами, элегантными колясками и добротными санями, отправляя их на «биржу» только в отстутствие более перспективных заказов. Однако большинство извозчиков в Ярославле ездило на незатейливых двухместных дрожках c рессорами и поднимающимся верхом, именовавшихся «пролетками». Зимой их сменяли городские сани сходной конструкции.

    К началу XX столетия в нашей губернии появились и более вместительные виды транспорта. Самым востребованным в Ярославле был маршрут от железнодорожного вокзала (ныне Московский вокзал) к пристаням, поэтому именно здесь начали курсировать так называемые «линейки». Устройство их было простым: параллельно экипажу крепились 2 скамьи, на которых спиной друг к другу усаживалось до 30 человек пассажиров. Проезд на линейке стоил 10-15 копеек в зависимости от сезона, а крыша, обнесенная бортиками, служила для перевоза багажа. Линейки содержались несколькими ярославскими конторами и выезжали на вокзал 2 раза в сутки, к приходу поездов.

    А вот в Рыбинске популярность приобрели дилижансы – узкие длинные вагончики, высоко поставленные от земли на 4 колеса. Местная пресса тут же окрестила дилижансы нетребовательности русской натуры, привыкшей и к толчкам, и к зуботычинам, в них может поместиться 10 и даже 15 или 17 пассажиров».

    Строкой ПДД
    Оживление уличного движения и вошедший в поговорку крутой нрав извозчиков требовал введения специальных правил дорожного движения. В 1903 году взаимоотношения извозчиков и частных экипажей были регламентированы специальным постановлением Городской думы. Всем – от богатой тройки до нагруженной телеги – правила предписывали держаться правой стороны улицы и следовать в один ряд. Езда «вперегонку», особенно на Американском мосту, категорически запрещалась, а вот пожарным обозам и похоронным процессиям необходимо было уступать дорогу. Отдельное постановление касалось извозчичьих экипажей, обязанных отныне иметь специальные жетоны с номерами, выдававшиеся Городской управой в знак уплаты ежегодного налога. Легковые извозчики, имевшие хорошую лошадь и приличный экипаж, получали жетоны белого цвета. Для «худшего выезда» (тех самых «ванек») предназначались синие ярлыки, а для ломовых извозчиков – красные. Интересно и то, что с извозными лошадьми постановление настоятельно рекомендовало обращаться «как можно снисходительнее и добрее».

    За нарушение ПДД извозчика мог ожидать не только штраф, но даже арест. Однако ни один документ не мог предусмотреть той нешуточной войны, что разгорелась в начале XX столетия между ярославскими «ваньками» и электрическим трамваем, дерзко заявившим о себе на городских улицах. Не ограничиваясь крепким словцом в адрес конкурента, извозчики перегораживали рельсы и вытаскивали пассажиров из вагонов, силой усаживая к себе в пролетки. Дошло до того, что, изучив устройство аппаратов, прикрепленных на трамвайных столбах, извозчики додумались отключать электрический ток.

    И все же прогресс был неумолим. Даже не «трезвон», а неведомый доселе автомобиль в итоге одержал победу в дорожных войнах. Однако сегодня на улицах города трудятся достойные преемники расторопных «ванек» и «лихачей» – невозмутимые таксисты, что, как и прежде, поджидают на «бирже» своего седока.

     текст: Мария Александрова

  • По следам Минина и Пожарского

    Ровно 4 столетия назад, в 1612 году, народное ополчение под предводительством князя Пожарского и земского старосты Минина освободило Москву от польских интервентов, отстояв независимость русского государства. Юбилей этой победы наша страна будет омечать 4 ноября – в День народного единства. А вот у Ярославля, сыгравшего важную роль в событиях Смутного времени, повод для праздника представится уже в конце мая. Именно в эти дни стоит вспомнить о том, что и наш город был однажды русской столицей, удостоившись царской благодарности и лишнего выходного дня в календаре.

    Отечество в опасности
    Начало XVII столетия стало для русской земли временем суровых испытаний. В 1598 году пресеклась династия Рюриковичей, берущая начало от создания русского государства. Началась ожесточенная борьба за русский престол, повергшая в хаос всю страну. «То, что перенесли наши предки в эти 15 лет, – писал ярославский историк Константин Головщиков, – не может сравниться даже с владычеством на Руси татар… Наступил самый печальный период нашей истории, эпоха самозванщины и междуцарствия, называемая Смутным временем. Тяжелый выпал жребий и на долю Ярославля».

    Весь Ярославский край, как и соседние земли, оказался в руках интервентов. Однако наш город оказался «крепким орешком». Героически отразив натиск польских отрядов в 1609 году, он стал одним из центров сопротивления, собирая силы против иноземных захватчиков.

    Именно Ярославль весной 1612 года выступил в роли столицы русского государства, сыграв ключевую роль в формировании знаменитого ополчения Минина и Пожарского.

    Будущих спасителей Отечества, выступивших из Нижнего Новгорода для освобождения Москвы, ярославцы торжественно встретили в начале апреля. На 4 месяца Ярославль стал сборным пунктом ополчения и его координационным центром. Здесь находилось временное правительство страны – «Совет всея земли», куда вошли князь Дмитрий Пожарский, Кузьма Минин, митрополит, думные чины, городовые дворяне, посадские люди и военачальники. Правительство это занималось формированием ополчения, управляло освобожденными землями и вело переговоры с иностранными государствами. На ярославском денежном дворе даже чеканилась особая серебряная монета – ярославская копейка, которая использовалась на жалование ратным людям и в уплату за вооружение и доспехи. Эта монета являлась и своеобразной политической программой ополчения: на ее обороте стояло имя Федора Иоанновича – последнего законного русского царя из династии Рюриковичей.

    Божий промысел
    Весной 1612 года весь Ярославль превратился в огромный военный лагерь. Войска были поделены на 3 части: одна стояла за Которослью, другая – у Спасского монастыря, третья – на берегу Волги (ныне это район Октябрьского автомобильного моста). Толпы служилых людей стекались в город, присоединяясь к ополчению, и за время «стояния» в Ярославле его численность увеличилась с 3 до 10 тысяч ратников.

    Однако в середине мая ярославцы столкнулись с новой бедой. Из-за большого скопления народа в городе началась эпидемия моровой язвы, принявшая ужасающие размеры. Горожане гибли тысячами, а само народное ополчение оказалось под угрозой. По приказу князя Пожарского в городе были приняты строгие карантинные меры, а ярославцы уповали лишь на Господа, решив обойти город с чудотворной Толгской иконой.

    Чудо свершилось. По преданию, накануне крестного хода протоирею Успенского собора Илье было видение, указывавшее на икону Спаса Нерукотворного, находившуюся в скромной часовне при церкви Афанасия и Кирилла. Протоиерей поначалу не стал придавать сну большого значения, но сам сходил в часовню и помолился возле этой иконы. На следующую ночь видение повторилось. 24 мая, когда ярославцы собрались для крестного хода, Илья поведал им о видениях, и решено было взять икону Спаса для участия в процесии. Уже в тот день многие больные получили от нее исцеление, а на обратном пути к собору произошло еще одно чудо. Образ Спасителя, поравнявшись с той часовней, где пребывал прежде, вдруг остановился, и несшие его не могли двинуться с места. В этом горожане усмотрели знак свыше, и вскоре поставили на этом месте церковь для размещения иконы-исцелительницы. Храм получил название Спасо-Пробоинского – от названия улицы Пробойной (ныне это пл. Челюскинцев) – и впоследствии, неоднократно перестраиваясь, стал частью мужского Кирилло-Афанасьевского монастыря. А сама икона Спаса, избавившая город и ополчение от «язвы», вплоть до революции считалась одной из главных защитниц Ярославля.

    Вперед, к победе!
    Четыре месяца ярославского «стояния» оказались непростым временем для руководителей ополчения. На князя Пожарского было даже совершено дерзкое покушение, предпринятое одним из подосланных в город казаков. И все же «Совету всея земли» удалось установить порядок на значительной территории государства, увеличить и вооружить ряды ополченцев, подготовив народное войско к решающему походу.

    28 июля, отслужив молебны в Успенском соборе и Спасском монастыре, князь Пожарский двинулся со своим воинством на Москву. В пути ополченцев сопровождала чудотворная икона Казанской Божией Матери, доставленная в Ярославль по распоряжению патриарха Гермогена и воодушевлявшая воинов на победу. Не случайно на берегу Которосли, у стен Спасо-Преображенского монастыря, сегодня стоит Казанская часовня, возведенная в 1997 году, к 385‑летию ополчения. Благодаря 1000‑рублевой банкноте эта часовенка сегодня известна всей стране, а ее автором стал выпускник ярославского Политеха архитектор Григорий Дайнов. Кстати, в Спасском монастыре недавно появился еще один памятник по его проекту: стела c изображением картины Василия Нестеренко «Клятва князя Пожарского».
    22 октября (4 ноября по новому стилю) Москва была взята войсками ополченцев, а в 1613 году Россия избрала на царство юного Михаила Романова. Многолетняя Смута, наконец, закончилась, а вступившая на престол династия не забыла поддержки ярославцев и долгие годы оказывала городу особое покровительство.

    Неприсутственный день
    Свою благодарность Ярославлю явил и Николай II. В мае 1912 года в печати появилось радостное сообщение: «Государь император высочайше соизволил на объявление 24 мая сего года днем неприсутственным для Ярославля, по случаю празднования 300‑летнего юбилея чудесного обретения Нерукотворного Образа Всемилостливого Спаса и спасение им жителей города Ярославля и дружины князя Пожарского в 1612 году от моровой язвы».

    Дарованный царем «неприсутственный», то есть выходной день 24 мая, стал особой привилегией Ярославля. Кстати, в 1912 году, он, как и в этот раз, пришелся на четверг. Административные учреждения, конторы и практически все предприятия города в тот день не работали, занятия в учебных заведениях не проводились, а торговые точки, кроме трактиров и питейных заведений, были закрыты. Весь Ярославль с утра был украшен флагами. В нарядных экипажах, переполненных трамваях, а то и попросту пешком горожане спешили к Спасо-Пробоинской церкви – главной героине праздника. Однако поглазеть на торжества рядовым обывателям удавалось лишь издали. Дальше Воскресенской (ныне Революционной) улицы публику не пропускали, а в храме присутствовали только «отцы города» и лица, получившие пригласительные билеты. После молебна начался традиционный для Ярославля крестный ход c иконой Спаса, ежегодно предпринимавшийся в мае «кругом того места, который занимал Ярославль в 1612 году». Процессия шла по Волжской набережной, затем по Казанскому бульвару, к Спасскому монастырю, от него двигалась берегом Которосли и возвращалась «по пробойной линии» (пл. Челюскинцев) к Ильинской площади. 24 мая 1912 года это шествие было особенно пышным: образ Спасителя был убран ландышами и розами, его сопровождали 50 хоругвеносцев, включая большую делегацию из Ниж-него Новгорода.

    Вечером на особом помосте близ Успенского собора прошла всенощная, однако юбилейные мероприятия не ограничивались церковными богослужениями. В зале губернского правления состоялось торжественное заседание Ученой архивной комиссии, открывшееся выступлением знаменитого «вахрамеевского хора». Торжества шумели в тот памятный день повсюду: и в церк-вах, и в банкетных залах, и на улицах города. Весь Ярославль ликовал, превратившись в арену поистине народного праздника.

    Октябрьская революция предала забвению и «старый мир», и городские традиции, а выходных в советском календаре стало намного меньше. Любопытно, однако, что вот уже 20 лет ярославцы отмечают День города в последнюю субботу весны, что практически совпадает с забытым ярославским праздником 24 мая. Случайность это или справедливость истории, но майские торжества, как и 100 лет назад, связывают поколения ярославцев, напоминая о великом прошлом древнего города. Обращась к событиям 400‑летней давности, нам действительно есть чем гордиться. Кто знает, как сложилась бы судьба России, если б не мужество и стойкость Ярославля?

    Текст: Мария Александрова

  • Женского ума дело

    В наши дни прекрасный пол все реже называют слабым. Бизнес и власть, спорт и наука – пожалуй, нет такой сферы, где женщины не добились бы успеха. Так, конечно, было не всегда. Еще полтора века назад не только карьера, но даже образование считалось для русских барышень запретным плодом. Впрочем, как мы знаем из истории, женщин редко останавливали подобные запреты.

    Под покровительством императрицы
    Так уж повелось, что главные роли на исторической сцене веками играли мужчины. Для женщин, будь то барышня или крестьянка, общество оставляло лишь скромное амплуа матери и домохозяйки. Лишняя ученость для потенциальной невесты считалась абсолютно бесполезным приданым, поэтому вплоть до середины XIX века воспитание девочек оставалось преимущественно домашним. Первые робкие шаги на пути к эмансипации в Ярославле были сделаны при Александре I. В 1816 году учитель рисования Луи Дювернуа открыл здесь институт благородных девиц, а через пару лет госпожа Неманн основала женский пансион. Конечно, заведения эти были чрезвычайно дорогими и предназначались лишь для дворянок. Программа в них не выходила за рамки домашней схемы: музыка, живопись, рукоделие, этикет… Курс точных наук для благородных девиц ограничивался навыками экономного ведения домашнего хозяйства, а знакомство с общеобразовательными дисциплинами было весьма поверхностным.

    Лишь в 1858 году, в преддверии великих реформ, было утверждено положение о женских училищах Министерства народного просвещения. По инициативе супруги Александра II, императрицы Марии Александровны, в России были учреждены всесословные женские гимназии. В 1861 году женское училище появляется и в Ярославле. Помещение для него было выделено в Доме призрения ближнего на Ростовской улице (ныне корпус ЯрГУ на ул. Андропова). До начала первого учебного года при училище работал бесплатный «приготовительный» класс, а затем в училище были приняты 56 первых учениц из разных сословий, включая малоимущих сирот. Спустя 9 лет, первое в Ярославле женское училище было преобразовано в гимназию и получило имя своей покровительницы – императрицы Марии.

    Иностранный язык со скидкой
    Практически с первых лет своего существования Мариинская гимназия располагалась на Пробойной улице, в бывшем особняке Мусиных-Пушкиных (ныне ул. Советская, 10). Позднее, в 1870‑х, это здание перестраивалось по проекту архитектора Андрея Достоевского – брата великого писателя. Помещения были специально приспособлены для учебы, а по соседству, в «Розовом доме», был открыт второй корпус (ныне исторический факультет ЯрГУ). В 1876 году в Ярославле появляется вторая женская гимназия – Екатерининская, разместившаяся в Доме призрения ближнего на улице Ростовской (ныне это тоже корпус ЯрГУ).
    В отличие от институтов благородных девиц, в женских гимназиях был демократичный социальный состав.

    Наряду с дворянками – а к концу столетия это меньше половины выпускниц – здесь учились дочери мещан, разночинцев и даже крестьян. Единственным препятствием для широких народных масс оставалась высокая плата за обучение, однако она была дифференцированной. Предметы в гимназии делились на обязательные и необязательные. К первым относились Закон Божий, русский язык и словесность, арифметика и геометрия, география и история, естествознание и физика, чистописание и рукоделие. Ко вторым – иностранные языки, рисование, пение, танцы. Обязательные предметы обходились родителям первоклассницы по 15 рублей в год. Начиная со второго класса, плата за них составляла 25 рублей, а обучение в седьмом классе стоило уже 88 рублей в год. «Необязательные» занятия гимназистки могли не посещать, да и плата за эти дисциплины была значительно меньше. Тем не менее даже состоятельным барышням поступить в гимназию было непросто. На вступительных экзаменах девочкам приходилось не слаще нынешних абитуриентов, штурмующих элитные вузы.

    В начале XX века «конкурс» в первом классе составлял 5-6 человек на место! Строгих возрастных критериев не существовало. В первый класс можно было отправиться и в 8, и в 12 лет. Жизнь гимназисток была достаточно насыщенной: уроки, литературные вечера, самодеятельные спектакли, экскурсии. Однако и во время занятий, и в свободное время ученицы находились под бдительным контролем классных дам. Даже театр можно было посетить лишь с позволения директрисы.

    К началу XX века в Мариинской гимназии обучалось более 450, а в Екатерининской – более 370 воспитанниц. Последний, восьмой класс, в гимназиях был педагогическим и давал выпускницам право заниматься преподавательской деятельностью. Неслучайно вплоть до 30‑х годов выпускницы «Мариинки» и «Екатерининки» оставались лучшими педагогами Ярославля.

    Новаторский подход
    Нередко вчерашние гимназистки открывали собственные пансионы и школы для девочек. Постепенно в Ярославле стали появляться и частные гимназии. Плата за обучение в них была выше, составляя от 60 до 90 рублей в год (это зарплата рабочего за 4 месяца). Однако за качество образования и квалификацию преподавателей учредитель отвечал лично – и капиталом, и репутацией.
    Образцовой в Ярославле начала XX века считалась частная гимназия Антиповой на Воскресенской улице (ныне ул. Революционная, 7). Согласно путеводителю 1913 года, гимназия эта располагала «единственным в Ярославле школьным зданием, в котором обычная коридорная система заменена системой двух больших рекреационных зал, куда выходят двери классных комнат». Здесь же, как с гордостью сообщал все тот же путеводитель, впервые в Ярославле был применен способ биологической ассенизации – иначе говоря, устроен привычный для нас туалет.

    Столь комфортное здание – личная заслуга директрисы гимназии Прасковьи Антиповой, женщины поистине незаурядной. Ее портрет кисти Валентина Серова служит украшением Ярославского Художественного музея, да и сама Прасковья Дмитриевна была не чужда искусству. Вместе с подругой Еленой Поленовой, сестрой известного художника, они немало поездили по России, занимаясь живописью и этнографией.

    Решив попробовать свои силы на поприще просвещения, Прасковья Дмитриевна снискала в Ярославле заслуженный авторитет. К 1913 году в Антиповской гимназии училось более 350 учениц. Многих родителей привлекала особая, «авторская», метода Антиповой. Пристальное внимание в ее программе уделялось предметам, развивающим вкус и формирующим хорошие манеры. Рисование здесь преподавалось «по особой, строго выдержанной системе» – не по классам, а по группам. Обучение пению, в отличие от гимназий городских, являлось обязательным для всех учениц.

    Популярностью в Ярославле пользовалась и частная гимназия Корсунской. В 1903 году эта школа открылась в скромном доме на улице Нетече (ныне ул. Собинова) и поначалу была небольшой. Однако уже через несколько лет, завоевав заслуженное признание в городе, недавняя гувернантка Ольга Корсунская арендовала для своей гимназии весь третий этаж знаменитого «пастуховского дома» (ныне здание Главпочтамта на Богоявленской площади).

    В отличие от иных женских учебных заведений, растивших примерных жен и матерей, гимназия Корсунской старалась готовить воспитанниц к жизни общественной. Ставка здесь делалась на изучение истории, иностранных языков и литературы. Ориентируясь на опыт «новых школ» Москвы и Санкт-Петербурга, Ольга Николаевна ввела доселе неведомую в Ярославле практику родительских собраний. Новшеством стали и организуемые Корсунской экскурсии – на Ярославскую Большую мануфактуру, ткацкие фабрики Иваново‑Вознесенска, открытые уроки передовых российских педагогов.

    Для девиц «духовного звания»
    Помимо гимназий, в дореволюционном Ярославле существовали особые женские училища – для девушек из духовного сословия. Первое такое училище появилось в нашем городе еще в 1849 году и к началу 1860‑х заняло великолепный дом на Волжской набережной (ныне Управление СЖД). В 1880 году появилось Епархиальное училище на Духовской улице (ныне это главный корпус педуниверситета). Впоследствии оно получило имя своего основателя – архиепископа Ионафана.

    Обычно в такие училища поступали дочери священников, дьяконов или причетников, причем не только Ярославской, но и соседних губерний. Большинство выпускниц впоследствии выходили замуж за представителей своего сословия, многие становились попадьями, а роль эта требовала подготовки. Супруга священника – матушка для всего прихода. Девочки изучали не только привычные предметы гимназического курса, но и церковнославянский язык, церковное пение, а также педагогику. «Ионафанки» (так называли выпускниц училища) умели кроить и шить, а при необходимости могли даже принять роды. Такая матушка становилась советчицей прихожан во всех житейских проблемах и нередко выступала единственным на селе лекарем и учителем.

    Просвещение, прежде считавшееся делом «не женского ума», год от года становилось для ярославских барышень все доступнее. С приходом советской власти девочки и мальчики получили одинаковые возможности и одинаковые школьные программы. Однако стереотипы – вещь неповоротливая. Как гласит известная поговорка, для того, чтоб женщину оценили, ей всегда приходится быть в два раза лучше мужчины. К счастью, нам это совсем не трудно.

  • Дорого яичко во Христов День!

    Объяснить смысл этой поговорки сегодня наверняка сможет каждый. Однако это один из немногих фактов, которые нам известны о праздновании Пасхи в старые времена. Вооружившись воспоминаниями наших земляков и записками краеведов, попробуем представить, как ярославцы встречали весну и светлое Христово Воскресение.

    Весна идет полна чудес…
    Несмотря на то, что апрель – второй по счету месяц календарной весны, в народных традициях он все же считался ее началом. Даже название этого месяца с латинского языка переводится как «открывающий», начинающий весну. На Руси апрель величали «снегогоном», считая, что «апрельские ручьи землю будят». По приметам, 4 апреля – в день священномученика Василия Анкирского – прекращался санный путь. Ярославцы называли этого святого «солнечником», а иногда и попросту: «Василий-выверни оглобли». Хозяйки тоже с нетерпением ждали весну, по воскресеньям радуя детишек особым печеньем в виде птичек – «жаворонков». Так как дни эти приходились на Великий Пост, готовили выпечку без яиц и масла.
    Птицы были символом весны, и их возвращение в родные края обычно связывали с праздником Благовещения, отмечающимся ныне 7 апреля, а по старому стилю – 25 марта. Согласно Библии, в этот день архангел Гавриил сообщил Деве Марии, что она станет матерью Сына Божия. В народе Благовещение считали одним из самых великих праздников в году. Работать в этот день считалось грехом. Русские крестьяне утверждали, что на Благовещенье «птица гнезда не вьет, девка косу не плетет, и даже черти грешников в аду не мучат».

    Летите, голуби, летите…
    Во многих селах и городах существовал благовещенский обычай отпускать птичек из клеток на волю – «чтоб они пели во славу Божию и молились о том, кто их освободил». Даже москвичи, петербуржцы и жители крупных городов, весьма далекие от народных традиций, в этот день спешили на птичьи базары, чтобы, купив пичужку, тут же выпустить ее на волю. Не стал исключением и Ярославль. По воспоминаниям Сергея Дмитриева, в начале ХХ века обычай «отпущения птиц на волю» был очень распространен в нашем городе. Возле часовни на Мытном рынке (ныне улица Андропова) сидело множество птичников с клетками, в которых были всевозможные птицы: «и воробьи, и «зеленые», и галки, и вороны, и голуби. Этих птиц благочестивые и «сердобольные» люди выпускали за известную плату на волю…»
    Самая дешевая птица, воробей, стоила 2 копейки, самая дорогая – 20 копеек. Ярославцы охотно покупали птиц – видимо, рассчитывая на «птичьи молитвы». Однако хитрые птичники, пользуясь народной доверчивостью, часто жульничали. Они слегка подрезали крылья у птиц, которых продавали. Те не могли подняться высоко и вскоре опускались на мостовую неподалеку, где их снова ловили шустрые продавцы. Так за день Благовещения многие птички успевали «помолить Бога» не по одному разу.

    Верба-помощница
    Между тем, в домах крестьян и горожан полным ходом шла подготовка к величайшему из православных праздников – Пасхе. Шестая неделя Великого Поста носила название Вербной, напоминая о торжественном вступлении Иисуса Христа в Иерусалим. По преданию, толпы народа привествовали Спасителя, устилая его путь пальмовыми ветвями. В России, где о пальмах знали лишь понаслышке,  вестницей праздника стала верба, напоминавшая о весне своими распушившимися почками.
    В субботу, называвшуюся Лазаревой, молодежь отправлялась в лес за вербой. В городах ее можно было купить и на «вербных базарах», откуда, по традиции, приносили деткам сласти, игрушки и бумажных херувимчиков. В Вербное воскресенье освященные в храме ветви приносили домой, украшая ими иконы. Считалось, что праздник придает вербе целебную и защитную силу. По воспоминаниям ярославских крестьян, вплоть до середины XX столетия наши бабушки запекали шарики вербы в хлебцы, скармливая их скотине. Почки освященной вербы советовали есть бесплодным женщинам, а малых детишек легонько стегали вербными ветвями, чтоб росли здоровыми и послушными. Семейная трапеза в это воскресенье была праздничной: как и на Благовещенье, в порядке исключения, разрешалось есть рыбу.

    Легенда

    Девять «казней египетских» навел на страну пророк Моисей, но лишь десятая заставила смягчиться жестокое сердце фараона, не желавшего лишаться рабов, возводивших ему новые города. Ею стало поражение египетских первенцев, вслед за которым и последовал «исход» из Дома рабства. Ночью, в ожидании начала исхода, израильтяне совершают первую пасхальную трапезу. Глава каждой семьи, заклав однолетнего агнца (ягненка или козленка), помазывает его кровью дверные косяки, а само запеченное на огне животное съедается так, чтобы не были сломаны его кости.
    В ночь с 14 на 15 весеннего месяца нисана, во 2‑й половине XIII в. до Рождества Христова, совершился исход из Египта, ставший важнейшим событием ветхозаветной истории. А Пасха, совпавшая с избавлением, стала ежегодным праздником, – воспоминанием об исходе. Само же название «Пасха» (евр. песах – «пощада») указывает на тот драматический момент ночи, когда поражающий Египет Ангел, видя кровь пасхального агнца на дверных косяках еврейских домов, проходил мимо и щадил первенцев израильских.
    Ночь Исхода стала вторым рождением народа, началом его самостоятельной истории. Окончательное же спасение мира и победу над духовным рабством совершит в будущем Божий Помазанник из рода царя Давида – Мессия, или, по-гречески, – Христос. Поэтому каждую пасхальную ночь израильтяне ждали явления Мессии.

    «Четверговая» соль
    Последняя неделя поста звалась Страстной, напоминая о страданиях Спасителя. В эти дни верующие соблюдали особенно строгий пост и усерднее посещали церковь. А вот для женщин вся эта неделя была наполнена предпраздничными хлопотами: «До Великого дня – по горло бабам дела!» С понедельника начинали приводить в порядок дом, во вторник шли в баню, в среду закупали яйца и все необходимое для праздничного стола. Сретенская и Екатерининская улицы в Ярославле (ныне ул. Депутатская и ул. Андропова) застраивались к празднику палатками, где приезжие торговцы предлагали ярославским обывателям куличи, пасхи, колбасу, ветчину, сыр и сотни пудов дешевых колбас из Ростовского и других уездов. Семьи побогаче предпочитали заказывать праздничное угощение в Москве, а куличи покупали в знаменитой булочной Бухарина (на ее месте теперь ресторан «Бристоль»).
    Особенно много обычаев было связано со Страстным, или Чистым, четвергом. В этот день не мыли полы, не одалживали денег, не ели до звезды и не ругались с женами и соседями. По особому ярославскому поверью, в Чистый четверг умывались «с серебра», опустив в сосуд с водой серебрянную монету или вещицу. Женщины в этот день занимались приготовлением особой «четверговой» соли: истолченную в ступке соль смешивали с густой квасной гущей, а затем выпаривали эту смесь на сковородке на медленном огне. По остывании смеси ссохшуюся квасную гущу отвеивали от соли, получавшей светло-кофейный цвет и особый вкус. По народным поверьям, «четверговая» соль, освященная в церкви, обладала целебными свойствами, способствовала семейному благополучию. Только с такой солью полагалось есть пасхальные яйца.
    К крашению яиц приступали в Великую субботу. Ярославцы любили «крашенки» ярких цветов и заготавливали их в большом количестве (до трех- четырех сотен!), чтобы хватило и для христосования, и для праздничного стола, и для игр на улице.

    Легенда

    Христос, пришедший ради избавления всех людей от духовного «рабства египетского», принимает участие в иудейской Пасхе и, завершая ее исполнением заложенного в ней Божественного замысла, тем самым ее упраздняет. Ветхий (старый) Завет сменяется Новым. Во время Своей последней Пасхи на Тайной вечере Иисус Христос произносит слова и совершает действия, меняющие смысл праздника.
    Он Сам занимает место пасхальной жертвы, и ветхая Пасха становится Пасхой нового Агнца, закланного ради очищения людей единожды и навсегда.

    Светлый праздник
    Пасхальная служба начиналась в ночь с субботы на воскресенье, и все, кто только мог, стекались в приходские храмы. Спать в эту ночь считалось большим грехом. В Ярославcкой губернии даже существовал обычай: тех, кто не был у светлой заутрени, обливали водой весь этот день, а также и весь следующий. Выйдя после службы из церкви, старались донести зажженную пасхальную свечу до дома, так как считали, что тот, кому удастся это сделать, будет жить счастливо. Дома всей семьей встречали восход, стараясь не пропустить особые минуты, когда солнце «заиграет», и загадать заветное желание.
    В Пасхальное воскресенье начиналось разговление после длительного Великого Поста. Как правило, это была семейная трапеза без посторонних. На стол, покрытый лучшей скатертью, ставили крашеные яйца, кулич и пасху – сладкое блюдо из творога с изюмом. Пасхальный стол ярославцы оформляли особенно красиво. Высокие куличи и яйца всевозможных цветов раскладывались десятками на подносах и даже на сливочном масле, лежащем в масленке, чайной ложкой «гравировали» курицу, сидящую на яйцах.
    Крашеное яйцо, символизирующее мир, обагренный кровью Христа, становилось первым блюдом пасхальной трапезы. Затем каждый член семьи получал по куску кулича и ложке Пасхи. Дальше следовало широкое праздничное застолье – первое после Великого Поста, ограничивавшееся отныне лишь вкусами и благосостоянием хозяев.

    «Целуй в уста ради праздника Христа!»
    Особым пасхальным развлечением было посещение колокольни: в светлую неделю любой мог позвонить в колокола. Существовала твердая уверенность в том, что звона боится нечистая сила: «Первый звон – чертям разгон». Колокольный звон 50 ярославских церквей безмерно расширял пространство праздника, раздаваясь повсюду, наполняя все вокруг, наполняя сердце высоким чувством причастности Великому Воскресению.
    Весь день был исполнен светлой радости. Встречаясь, люди обнимались и трижды целовались. Богатые хозяева одаривали слуг деньгами и подарками, высокопоставленные чиновники христосовались c мелкими служащими. Традиция повелевала cветскому человеку совершить за этот день огромное количество визитов, уважить и поздравить всех знакомых. Ярославцы нашли отличное решение этой нелегкой задачи. На рубеже XIX – XX столетий по решению отцов города пасхальная «визитация» была заменена встречами и обоюдными христианскими поздравлениями в зале Городской думы. Здесь в час пополудни собирался весь свет провинциального города – от губернатора и архиерея до служащих частных фирм. Представители Попечительского комитета проводили по случаю праздника «подписку» в пользу бедных. Всех, пожертвовавших на благое дело, ждал фуршетный стол с закуской и напитками, а также марши и вальсы в исполнении военного оркестра.
    Следом за праздником Пасхи начинались весенние гулянья, именовавшиеся в народе Красной Горкой. Время это традиционно считалось лучшей порой для свадеб. Отзвуки пасхальных перезвонов рождали новые надежды, и, конечно, каждому хотелось, чтобы свет и благодать великого праздника оставались в сердце весь предстоящий год.

  • «Наши блины всей России видны!»

    Именно такой девиз избрал наш древний город в 2005 году, официально объявив себя столицей русской Масленицы. В нынешнем феврале ярославцы вновь готовятся удивить всю Россию веселой потехой и блинами. Так что же такое истинно ярославская Масленица? За ответом на этот вопрос мы обратимся к нашим предкам. Благо, что воспоминаний и свидетельств об этом ярком празднике в нашей губернии сохранилось предостаточно.

    Восемь дней в неделе
    Шумная Масленица, причудливо соединившая языческие и православные традиции, оказалась удивительно живучей и, невзирая на многочисленные коллизии русской истории, никогда не уходила из народного календаря. И сегодня каждый, не задумываясь, сможет перечислить традиционный масленичный набор: блины, катанье на тройках, веселые ряженые и, конечно, соломенное чучело, пылающее в огромном костре. Однако все не так просто. Наши предки даже веселиться умели «с чувством, с толком, с расстановкой» и для каждого дня Масленицы придумали свое название и свои развлечения.

    Примечательно, что любившие погулять ярославцы ухитрились растянуть веселую масленичную неделю до 8 дней. Началом праздника у нас считался не понедельник, а предшествующее воскресенье. Назывался этот день «Мясное заговенье». Дело в том, что это был последний день перед Великим Постом, когда разрешалось есть мясо. В ярославских деревнях в этот день тесть звал зятьев «доедать барана». А с понедельника начинался своеобразный «полупост»: мясного уже нельзя, но молоко, сыр и масло пока еще можно. Собственно, прощание с этими последними гастрономическими радостями и стало поводом к веселой масленичной неделе. Масленицу в народе называли Лакомкой, Объедухой и Пьяницей, ведь напоследок хотелось наесться до отвала и повеселиться от души.
    Ярославские «столбы»

    Понедельник звался «Встреча». Государыню Масленицу надо было принять достойно и в понедельник, совпадавший в Ярославле с базарным днем – у нас проходили так называемые «столбы». Обычай этот произошел от деревенской масленичной традиции, когда молодожены, нарядившись в свадебный наряд, вставали «столбами» по обе стороны дороги, демонстрируя односельчанам свою юность и любовь. В губернском Ярославле «столбы» проходили возле Мытного рынка на Ростовской улице (ныне ул. Андропова) и постепенно переродились в обыкновенное уличное гулянье. Тем не менее молодые пары из окрестных деревень по-прежнему приезжали «столбиться» в самых лучших своих нарядах. Когда-то это были романовские полушубки и пестрые узорчатые платки. Со временем их сменили рединготы, яркие плюшевые ротонды и шляпы с перьями. Сельские щеголи даже брали с собой весь свой нарядный гардероб и в продолжение гулянья переодевались столько раз, сколько имели выходных костюмов. Коренные ярославцы взирали на эту ярмарку тщеславия с легким снобизмом, а журналисты упражнялись в остроумии, описывая «фасоны времен Марии Антуанетты» и подсчитывая барыши столичных ломбардов.

    «Столбами» – то ли по масленичной традиции, то ли из-за четырех колонн по фасаду – назывался и популярный трактир на Ростовской улице. Здание это сохранилось до сих пор. Здесь кормили сытно и недорого, поэтому, утомившись променадом, участники гулянья направлялись в «Столбы» отведать блинов, а то и распить полбутылочки.

    Во вторник, именовавшийся «Заигрыш», гуляния перемещались на Духовскую (ныне Республиканскую) улицу, где катались на тройках. Саней бывало так много, что «для спокойствия граждан» катания проходили под личным контролем помощника полицмейстера. Выезд богатой семьи оформлялся красиво: в сани укладывали цветные подушки и меховые полости, а к дуге подвязывали ленты. Хозяин с сыном восседал на первом сиденье, сзади – хозяйка с дочерьми. Молодожены обычно катались отдельно, а прохожие то и дело останавливали их, требуя «посолить рыжики», то есть прилюдно поцеловаться.

    А вот холостые парни любили проехаться с ветерком, приглашая незамужних девушек. При этом ярославский этикет предписывал каждый круг кататься с разными спутницами, чтоб не было обид.

    «Блин не клин, брюха не расколет»
    Конечно, множество масленичных обычаев касалось и угощения. Например, по свидетельствам этнографов, во вторник в ярославских деревнях выпекали кукол из теста. Съедали их за ужином, запивая вином. А вот в среду столы уже ломились от сытной еды и хмельных напитков. Оттого и называлась среда «Лакомкой». В этот день молодые супруги обязательно навещали родителей. Для зятьев, которых в старину могло быть и 5, и 7, теща устраивала настоящий пир. Неслучайно родились поговорка: «У тещи для зятя и ступа доит». Неуважение зятя к сему обычаю считалось оскорбительным и сеяло порой многолетнюю вражду, воспетую в многочисленных присловьях и прибаутках.

    Главным блюдом масленичного стола были блины. В богатых домах блины начинали печь с понедельника, а в среду даже бедняк доставал последние запасы муки – уважить Масленицу. Каких только блинов не пекли в Ярославле! На опаре, на дрожжах, яичные, молочные, из пшеничной, ржаной, гречневой, овсяной и ячменной муки, c припеком, а то и с двумя. C икрой, семгой, сыром, сметаной, творогом, вареньем, рублеными яйцами… У каждой хозяйки был свой секрет приготовления блинного теста, в каждой семье – свои излюбленные приправы.

    Отличались блины и размером. Ярославец Сергей Дмитриев, служивший «мальчиком» в доме купцов Огняновых, вспоминает, что господа любили маленькие блины – размером с чайное блюдечко. Выпекались они на «трильяжах» – небольших  сковородках, спаянных по 3 вместе. А для прислуги блины пекли большие, как в деревнях, и есть их можно было сколько угодно.
    Традиции Масленицы настоятельно рекомендовали не ограничивать себя ни в чем. Правило это касалось и алкогольных напитков. Однако ярославские пролетарии, увы, слишком буквально трактовали главный лозунг праздника: «Все с себя заложить, а Масленицу проводить». По свидетельству прессы, «в рабочем районе Пошехонской, Борисоглебской, Даниловской улиц (ныне это район стадиона «Шинник») происходили обильные возлияния Бахусу, на что не щадилась одежда, переходившая с плеч в руки шинкарей».

    Великий разгул
    C четверга, именуемого «Широкий», начинался масленичный разгул. По улицам ходили ряженые, молодые парни с азартом штурмовали снежные крепости и сходились «стенка на стенку» в кулачных боях. Сохранился даже записанный этнографами боевой клич ярославских бойцов:

    Масленица-пышка, на улицу вышла
    На гору кататься, с ребятами драться.
    Ребята-дураки, нажимали кулаки,
    Нажимали кулаки все на маслены боки.

    В Ярославле сражения проходили на Которосли. Дрались с одной стороны городские, с другой – фабричные с Ярославской Большой мануфактуры. На лед выходили красиво: в полушубках, подпоясанных цветными кушаками (у одной «стенки» красные, у другой – синие), в узорчатых вязаных рукавицах. Зрителей собиралось немало, многие делали ставки. Для пущей бодрости приносили бубны, подогревая страсти бойцов и болельщиков.
    Мирные обыватели переходили от одного праздничного стола к другому, навещая родственников, друзей и соседей. Надо сказать, что порядок этих «миграций» был строго регламентирован. Если в среду зять ходил «к теще на блины», то в пятницу наступали «Тещины вечерки»: родители наносили ответный визит. Чтобы молодая хозяйка не осрамилась в первую самостоятельную свою Масленицу, накануне приема гостей мать приходила учить ее «уму-разуму», высылая вперед сковороды, половник, мешок муки и коровье масло.
    В субботу череду родственных визитов завершали «Золовкины посиделки». Молодая невестка приглашала в дом сестер мужа и каждой обязана была подарить подарок. Столы, таким образом, не разбирались всю неделю. Однако, начиная с субботы, предусмотрительные ярославские хозяйки начинали печь блины на воде и без масла, дабы доесть их можно было и Великий Пост, не боясь оскоромиться.

    Прощеное воскресенье
    Масленица на Руси была вполне официальным праздником, и с пятницы по воскресенье все присутственные места, лавки и конторы были закрыты. Апогеем гулянья становилось воскресенье, сопровождавшееся торжественным сожжением соломенного чучела Масленицы. В огромный костер бросали все, что осталось от праздничного стола, а также маленьких куколок из соломы или шерсти, символизировавших все невзгоды и горести уходящей зимы.

    Воскресенье это называли «Прощеным днем». Предшествуя Великому Посту, он становился днем всеобщего покаяния. В этот день просили прощения у родных, друзей, знакомых. Хозяева просили прощения у своих служащих, а перед пожилыми работниками вставали на колени. Завершать обряд полагалось троекратным поцелуем, а родственники нередко дарили друг другу мыло, чтобы смыть грехи.
    Шумная Масленица, знаменовавшая проводы суровой зимы и надежду на сытый, удачный год, была самым веселым и разгульным праздником в году. Не зря же говорили: «Не жизнь, а Масленица!». Не веселиться, не отмечать Масленицу считалось на Руси величайшей глупостью, ведь наши предки хорошо знали и другую присказку: «Не все коту Масленица – будет и Великий Пост».

  • Играли в куклы и читали классику

    Кто станет спорить, что детство – самая волшебная в жизни пора? Время бесхитростных желаний, легко сбывающихся новогодним утром, время первых открытий и маминых рук, защищающих от любой беды на свете. Так было всегда, и даже 100 лет назад, без мультфильмов, сотовых телефонов и компьютеров ярославская детвора непостижимым образом ухитрялась быть счастливой.

    На старых черно-белых фотографиях дети выглядят серьезными не по годам, словно предчувствуя любопытные взгляды своих легкомысленных внуков. Правда, отличить наших дедушек от бабушек на этих фотоснимках порой не так-то просто. Ярославец Сергей Владимиров, чье детство пришлось на конец XIX века, писал: «Помню, меня долго одевали не в костюм мальчика, а в нарядное платьице».

    Действительно, примерно до четырех лет мальчиков и девочек наряжали одинаково. Различали малышей, пожалуй, лишь по головному убору: девочки носили шапочки и шляпки, мальчикам с самого раннего возраста полагалась фуражка. В остальном детская мода не знала гендерного подхода. Всех вышедших из пеленок младенцев наряжали в рубашечки нежных расцветок, а с двухлетнего возраста карапузы знакомились с таким предметом туалета, как чулки на подвязках. В 3-4 года малыши носили короткие платьица с пышной юбочкой, под которую надевались кружевные штанишки. Дополняла наряд курточка без воротника: у мальчишек – темная, у девочек – светло-розовая или желтая.

    Молодые мамы, как и сегодня, не жалели средств на гардероб крохи, украшая детские костюмчики золочеными пуговками и трогательными кружевами. Даже дети из неблагополучных семей получали скромное, но необходимое «приданое»: в бесплатной лечебнице на Волжской набережной всех новорожденных снабжали пеленками и ношеной одеждой, пожертвованной сердобольными купчихами.

    В зависимости от достатка семьи, решался и вопрос о воспитании самых маленьких ярославцев. В богатых домах малыши росли в окружении мам и нянюшек. Чуть позднее к ним приглашали учителей для подготовки к поступлению в гимназию. А вот работницы Ярославской Большой Мануфактуры, вынужденные возвращаться на производство, отдавали своих детей в основанную при фабрике «Колыбельню». В начале XX века под присмотром нянь здесь пребывало около 1000 детей, получавших на обед масло, мясо, сахар и даже красную икру.

    Однако подобные ясли существовали далеко не везде. Остальные заводы города почин ЯБМ не поддержали, и лишь при некоторых храмах открывались бесплатные приюты-ясли. В 1906 году на Духовской (ныне Республиканская) улице открылся частный детский сад Ольги Ивановны Нечаевой. Правда, ярославны не спешили отдавать туда своих чад. У кого-то не находилось денег (5 рублей в месяц – треть зарплаты рабочего), а состоятельные мамаши рассуждали, что «поиграть и дома можно».

    Нестареющие игрушки
    Куклы, солдатики и лошадки всегда были первыми друзьями и поверенными малышей. За долгие столетия менялся лишь их внешний вид, суть оставалась прежней. Самой старой игрушкой на свете, наверное, можно считать обычный мяч. Его гоняли даже древние египтяне, жившие 4 тысячи лет назад, а наши прадеды играли тряпичными мячиками, набитыми овечьей шерстью. Столь же почтенный возраст и у волчка, не теряющего актуальности до сих пор.

    Куклы тоже пользовались неизменной любовью. Со времен Древней Руси девочки мастерили их сами, придавая каждой куколке особый обрядовый смысл. В XIX веке в богатых домах появились и дорогие фарфоровые куклы, однако девочкам едва ли разрешали в них играть. На заре XX столетия юные сердца покорили «говорящие» куклы с хитрыми механизмами внутри. Иные «умели» открывать и закрывать глаза, другие, если потянуть за прикрепленные к туловищу шнурочки, произносили «мама» и «папа». Кстати, в куклы играли не только девочки. Уже знакомый нам Сергей Владимиров вспоминал: «Особой любовью пользовалась у меня кукла Матринька – прабабушка теперешней Матрешки». Это не удивительно, учитывая, что в конце XIX столетия матрешка была новомодной игрушкой – почти как в наши дни кукла Барби. Это только кажется, что старая, добрая матрешка существовала на Руси с незапамятных времен. На самом деле ее изобрели в мастерских Саввы Мамонтова лишь век назад, причем прообразом для расписной куколки послужил японский сувенир – божок с пятью фигурками внутри.

    Сравнительно недавно появились и любимые мальчишками солдатики. В России они приобрели популярность после войны с Наполеоном. Мундиры игрушечных гусаров и уланов полностью соответствовали настоящим, однако, в отличие от европейских образцов, фигурки эти были деревянными. Оловянных солдатиков у нас начали делать лишь в 1870‑е годы, и не всем родителям такое войско было по карману. Ярославские мальчишки, по воспоминаниям Сергея Дмитриева, вместо солдатиков расставляли на столе ученические перья, выстраивая их в полки, батальоны и роты.

    А вот деревянные лошадки у русских малышей были всегда. На палочке ли, на колесиках, конь предназначался для будущего всадника, воина, мужчины. У наших прадедушек на рубеже XIX-XX столетий «кони» чаще всего были из папье-маше, и мастерили таких бумажных лошадок в русской столице игрушек – в Сергиевом Посаде.

    Дворовые забавы
    К началу XX столетия русская детвора познакомилась даже с механическими заводными игрушками – «ящиками со звоном», где «сами собой» ходили маленькие куколки. Однако на подобные чудеса ярославским сорванцам чаще приходилось любоваться издали – сквозь сияющие витрины «Детского базара игрушек». Этот заманчивый магазин располагался в первом этаже гостиницы «Европа», у Знаменских ворот, и принадлежал купцу Саркисову. Здесь ребячьим глазам представало все великолепие игрушечного царства: паяцы в колпаках с бубенцами, куклы в роскошных платьях, блестящие металлические поезда и пароходы в ярких бумажных наклейках… Все это наверняка не одну сотню раз поминалось в заветных рождественских желаниях, но в целом игрушек в ярославских семьях покупалось не так уж много. Детворе и без того было чем заняться, ведь во дворе всегда ждали друзья и множество нехитрых, проверенных временем игр, безнадежно забытых в нашу компьютерную эпоху.

    Можно было, смастерив лук и стрелы, открыть «военные действия» против соседской ватаги. А потом с ними же сыграть в бабки – любимую игру ярославских мальчишек. Кости из коровьих ног ставились по две рядом, образуя «гнездо». Задача была в том, чтоб с определенного расстояния сбить «гнездо» своей битой. Все сбитые бабки доставались победителю, и юные ярославцы ходили с целыми мешочками подобных трофеев.

    Играли еще в бирюльки и камушки, а зимой – в шары, гоняя деревянные мячи по расчищенной от снега площадке и стараясь сбить шар противника. Большие ребята играли на деньги, малышня – на перышки. Но самой любимой забавой в зимние месяцы становилось, конечно, катание с гор. Левый берег Которосли и Мякушкинский спуск к Волге то и дело оглашались ребячьим визгом, а на Казанском бульваре счастливые обладатели коньков гордо скользили по льду самого модного катка в городе.

    Запрещенные классики
    О том, что наша страна – самая читающая в мире, мы знаем не понаслышке. Однако 100 лет назад ярославские дети читали, пожалуй, гораздо больше, чем нынешние. Во многих семьях выписывали популярные детские журналы, выходившие раз в 2 недели: для малышей – «Пчелка», для подростков – «Друг детей». Существовали и специализированные детские издания: «Домашний театр», «Юный физик», «Друг животных»…

    Первыми книжками для маленьких ярославцев становились рассказы о Бове Королевиче, сказки Пушкина и басни Крылова. Ребята постарше в буквальном смысле «болели» романами Майн Рида, Жюля Верна и Фенимора Купера. Ярославна Нина Калинина вспоминает, как 8‑летней девочкой «сооружала из стульев и одеял кибитку, запрягала в нее кресла-лошадей, наряжалась в тетушкины юбки» и представляла себя героиней любимой книги. А вот у мальчишек игры порой были гораздо серьезнее. Сосед Нины, 13‑летний Валя, воодушевившись подвигами индейских вождей, решил сбежать из дома в Америку. В зимнюю стужу он несколько километров шел по льду Волги, а добравшись до Верхнего острова, развел там костер, сжег в нем учебники и тетради и протанцевал вокруг воинственный танец индейцев. Лишь через день снаряженные на поиски добровольцы вернули замерзшего подростка родным. Еще один 11‑летний путешественник, поклонник Густава Эмара, накопив 5 рублей, ухитрился добраться по железной дороге до Кинешмы, но там, оставшись без гроша, явился с повинной к уездному начальству.

    Конечно, после подобных происшествий родители не всегда одобряли сочинения «живописателей лесов и прерий Америки». Однако, как ни странно, еще большему осуждению, особенно со стороны гимназических преподавателей, подвергались наши классики – Тургенев и Салтыков‑Щедрин! В среде консерваторов они слыли вольнодумцами, способными «растлить молодежь». Ученику, замеченному с «либеральной» книгой, при выпуске могли написать крайне негативную характеристику. И все же ярославская молодежь читала запрещенные книги запоем, даже не мечтая о выпавшем на нашу долю счастье «проходить» их по школьной программе.

  • И никакого «оливье»!

    Снежный декабрь с первых дней своих наполняет сердце предвкушением волшебного праздника. А какое же торжество без щедрого угощения? Задолго до новогодней ночи хозяйки прикидывают варианты меню, выбирая между модным и традиционным. Точно такой же дилеммой ярославны мучились и 100 лет назад, хотя на новогоднем столе оказывались в те годы совершенно иные яства.

    На толкучке
    С чего же начать подготовку к празднику? Конечно, с придирчивого и неторопливого изучения прилавков. «Пройдемся» и мы по ярославскому базару столетней давности – «приценимся». Для начала заглянем в молочный ряд, ведь по окончании Рождественского поста каждому захочется побаловаться сметанкой да творогом. Продукты эти были достаточно дешевы: фунт творога (а это около 400 граммов) стоил всего 4 копейки. А вот масло обходилось в 10 раз дороже. При этом напрасно мы стали бы искать у торговок привычное нам вологодское масло – из пастеризованных сливок. В те годы оно звалось парижским и считалось деликатесом. На базаре же продавалось только «русское» (топленое) и «чухонское» (сметанное) масло, более близкие кошелькам обывателей.

    Десяток яиц стоил в те годы 20 копеек, 10 кочанов капусты – не дороже 2 рублей, а пуд муки (16 кг) – рубль с небольшим. Для того чтобы сопоставить цены, скажем, что зарплата ярославского рабочего в те годы составляла 15–17 рублей в месяц, а обеспеченный золотом дореволюционный рубль был эквивалентен приблизительно 11 долларам по нынешнему курсу.

    Самым шумным в преддверии Рождества и Нового года становился мясной ряд, где говядину первого сорта можно было приобрести по 14 копеек за фунт. Однако лидером продаж в эти дни была свинина. В одном только магазине Григория Либкена к празднику заготавливалось более тысячи окороков. Дело в том, что по русской традиции главным героем новогоднего застолья становился зажаренный целиком поросенок. Приступая к праздничному ужину, хозяин дома должен был собственноручно поделить его между членами семьи, себе оставляя голову.

    Популярностью пользовались и рождественские гуси стоимостью от рубля до двух с половиной. Кстати, хитрым ярославским торговцам без труда удавалось придавать даже тощей птице привлекательный вид.

    Тушку бросали в кипяток, ждали, пока вода проникнет под кожу и быстро замораживали. В результате такого «волшебства» самый чахлый гусь казался весьма упитанным. Зато каплунов, привезенных из Семибратова, можно было считать гарантией качества. Семибратовские крестьяне скупали петухов по всей губернии, держали в специальных клетях, кормили с рук шариками из овсяной муки, а перед самым Рождеством каплунов забивали, продавая не только в Ярославль, но и в столицы.

    Город контрастов
    Рождественский сочельник (24 декабря по старому стилю) был преисполнен торжественности. В этот день надлежало соблюдать строжайший пост, вкушая лишь сочиво – разваренные в воде с медом хлебные зерна (отсюда и название – сочельник). Трапеза начиналась после появления на небе первой звезды. Однако в начале прошлого века ярославцы не слишком ревностно следовали заветам старины и под предлогом пасмурной погоды начинали есть, как стемнеет.

    Наутро, после всенощной, собирались первые гости, и тут уж на стол выставлялось все – от закусок до сладостей. Количество строчек праздничного меню ограничивалось лишь семейным бюджетом и фантазией хозяйки. Конечно, мы не можем, подобно рождественской звезде, заглянуть в окна ярославцев начала XX столетия, чтобы увидеть, чем потчевали наши прабабки своих дорогих гостей. Однако кое-что нам все же известно. К примеру, в этнографических исследованиях той поры сохранилось описание рождественского меню зажиточного ярославского крестьянина: «После обедни – чай и белый пирог с творогом. За обедом – cтудень с горчицей, щи с говядиной, лапша, картофель, жаренный в сале, молоко. Вечером – чай. Ужин тот же, что и обед». Думается, что и на ярославских окраинах, где рабочий люд еще не успел порвать с крестьянским прошлым, все было так же патриархально и бесхитростно.

    Иная картина ожидала бы нас в домах потомственных горожан. Здесь предписанные церковью обычаи соблюдались менее строго, а кухня была более европейской. На столе красовались модные паштеты, колбасы и фрукты, а дамы надеялись поразить домашних, вооружившись кулинарным бестселлером тех времен – поваренной книгой Елены Молоховец «Подарок молодым хозяйкам». По ее рецептам ярославны могли приготовить суп-пюре из рябчиков с шампанским, клопс из говядины и даже «омаров Крез» (благо что последних без труда можно было приобрести у того же Либкена). Справедливости ради надо заметить, что на подобные подвиги отваживались немногие. Ярославская купчиха Соболева, к примеру, не только в праздники, но и в будни предпочитала заказывать готовые обеды в элитном ресторане при гостинице Кокуева.

    В купеческом доме
    Красочнее всего праздничный стол, пожалуй, выглядел в богатом купеческом доме. И здесь мы снова обращаемся к авторитетному свидетельству современника – ярославца Сергея Дмитриева, служившего в юности у купцов Огняновых:
    «Столы накрывались «покоем» (в виде буквы П – «покой» в русской азбуке) и были заставлены всевозможными винами и закусками: семгами, балыками, сигами. Из консервов были только сардины, кильки и шпроты. Затем селедки, так называемые королевские, масло сливочное, сыры, майонезы. Вообще, нагорожено было на столах до тесноты. Вина и пива стояли сотни бутылок… Подавалась также очень вкусная фруктовая вода разных настоек, например, Ланинская (завод Ланина в Москве – прим. авт.).

    Закуски большей части были привезены из Москвы, в том числе 2 живых осетра, каждый длиною более аршина…
    Порядок угощения был таков: сначала пили чай с печеньем, вареньем, московскими сухарями, лимонами. Затем приступали к обеду. Лакеи носились молнией, все время меняли тарелки, ножи, вилки, подавали кулебяки с мясом и рыбой, затем горячее, жаркое, паровое, тушеное… Кажется, было 10 или 12 перемен всевозможных блюд: и мясных, и рыбных, и грибных. С вином вокруг стола ходил особый лакей, предлагавший гостям выпить, приговаривая: «Пожалуйте, сударь-батюшка (или сударыня-матушка), выкушать рюмочку винца». Если подавали жареное, следом за подающим лакеем шел другой, с хреном, соленьем, разными маринадами, огурцами, подливками и т. п. Так что гости ни минуты не оставались без опеки, только успевай есть и пить!»

    Ярославское купечество, приглашая множество гостей на званый ужин, нередко нанимало более десятка лакеев, поваров и судомоек. Особой удачей в Ярославле XIX века считалось заполучить на праздник обслугу из заведения Ивана Соболева, имевшего в купеческих кругах прозвище «Легкий». Сам Соболев тоже начинал карьеру барским лакеем, но со временем открыл на Варваринской улице (ныне ул. Трефолева) собственный банкетный зал, сдававшийся для проведения свадеб, поминок и всевозможных «корпоративных» вечеринок. Соболевские официанты во фраках и белых перчатках выглядели представительно и дело свое знали безупречно. Лишь они могли сновать по залу с четырьмя тарелками в руках, хлеб и фрукты нарезать ровными ломтиками – точно по линейке, а в случае необходимости – деликатно оттеснить несолидного гостя на подобающее его рангу место. Таких лакеев‑виртуозов вместе с искусными поварами и изящной посудой Соболев нередко предоставлял ярославским толстосумам для проведения домашних торжеств. На весь Ярославль он был один с таким «заведением» и мог назначать любую цену. Да и сами лакеи, независимо от барышей хозяина, получали «на чаек» по 10–20 рублей за вечер.

    Маседуан и консоме с пашотом
    Ярославские «денди» и любители весело покутить предпочитали семейному очагу фешенебельные рестораны. Их в городе было не так уж мало, а шеф-повара не уставали поражать клиентов кулинарными изысками. Сто лет назад законодателем гастрономической моды считался Париж, и в декабре 1911 года в меню ресторана «Бристоль» господствовало смешенье «французского с нижегородским»: «осетрина «Провансаль», консоме, маседуан, «шарпон паризьен…». Особой популярностью в «Бристоле» пользовался пудинг «Неслерод», приготовляемый из каштанового пюре, сливок, цукатов, засахаренных вишен и изюма, вымоченного в малаге. Этот десерт, придуманный личным поваром министра иностранных дел К. В. Нессельроде, увековечил фамилию дипломата в кулинарной истории. Однако в меню ярославского ресторана фамилия эта почему-то писалась в упрощенной транскрипции, учитывая, очевидно, артикуляционные возможности клиентов.

    А вот пресловутый салат «оливье», уже ставший для Нового года притчей во языцех, мы едва ли нашли бы в дореволюционных ярославских ресторациях. Секрет Люсьена Оливье, владельца московского ресторана «Эрмитаж», держался в строгом секрете. Говорили, что француз готовил его за закрытой дверью. Повара, пытавшиеся повторить рецепт господина Оливье, неизбежно терпели фиаско. И понадобился не один десяток лет, чтобы, изменившись до неузнаваемости, знаменитый салат пошел «в народ», к советскому шампанскому и новогодней елке.

  • По маршрутам путеводителей столетней давности

    Ежегодно наш древний город посещают тысячи гостей, а ярославская Стрелка порой напоминает вавилонское столпотворение. На туристской тропе сегодня трудно разминуться, ведь маршрут всех экскурсий практически неизменен. Однако 100 лет назад главные достопримечательности Ярославля были несколько иными, как, впрочем, и впечатления от них.

    Рождение бренда
    Долгие годы путешествие по родной стране не по казенной надобности, а с познавательной целью казалось русским людям весьма странным занятием. Вот за границей полагалось глядеть во все глаза, а Отчизна… что ж в ней удивительного? Мода на «внутренний туризм» появилась у нас лишь в середине XIX века вместе с интересом к родной истории и культуре. Примерно в это же время в России появляются и первые путеводители, однако спрос в данном случае намного опережал предложение. На рубеже XIX-XX столетий местными краеведами было опубликовано немало колоссальных по своему значению работ, посвященных прошлому и настоящему Ярославля. Но, как ни парадоксально, по свидетельству профессора Субботина, посетившего нас в 1890‑х, «ни в одном из ярославских книжных магазинов не нашлось путеводителя по городу, что показывает, как мало здесь бывает туристов».

    В последнем своем выводе профессор все же ошибся. В начале XX века Ярославль стал одним из флагманов российской туриндустрии. Основанная в 1911 году Ярославская экскурсионная комиссия ежегодно принимала сотни гостей – главным образом, студентов и учащихся. Несколько лет ярославцы выпускали даже специализированный журнал «Русский экскурсант», знакомя соотечественников с достопримечательностями Родины. Путеводители по Ярославлю также повернулись «лицом к обывателю». Наряду с историческими сведениями в них отныне содержалась информация практического характера и, конечно, вездесущая реклама.

    Итак, в путь!
    Попробуем увидеть Ярославль глазами туристов начала XX столетия, а подспорьем для нас станет «Исторический очерк-путеводитель», изданный в 1913 году. Прогулку мы начнем у здания Реального училища (ныне это главный корпус Медакадемии). Именно здесь 100 лет назад располагалась экскурсионная комиссия, и, следуя по разработанному ею маршруту, мы отправляемся на поиски ярких впечатлений.

    Храм Спасо-Пробоинский
    Увы, немногие из современных ярославцев укажут гостю его местонахождение. А между тем, храм этот существует поныне, находясь на площади Челюскинцев, в возрождаемом Кирилло-Афанасьевском монастыре. И церковь, и сам монастырь были возведены в память избавления от моровой язвы, угрожавшей Ярославлю в 1612 году. В то время здесь стояло ополчение Минина и Пожарского, и эпидемия, возможно, могла бы изменить ход русской истории. От болезни Ярославль защитила икона Спаса, обретенная в часовне на Пробоинской улице и позднее помещенная в Спасо-Пробоинском храме.

    Городской Демидовский, или Вахрамеевский, сквер с памятником Демидову
    Копию дореволюционного Демидовского столпа, возведенного в честь покровителя ярославского просвещения, можно увидеть и ныне. А вот старое название скверика горожанами уже забыто. Созданный в 1885 году, он официально именовался Вахрамеевским – по имени городского головы Ивана Вахрамеева, не поскупившегося на озеленение этого уголка Ярославля.

    Успенский собор
    «В художественном отношении,  –  признавали авторы путеводителя, – кафедральный собор уступает многим ярославским церквам, однако слишком связан с историей города, чтоб любознательный турист мог пройти мимо него равнодушно». Разделить или опровергнуть эту точку зрения сегодня будет, пожалуй, непросто. Облик старого Успенского собора сохранился лишь на старинных фотографиях, а новый, возведенный на наших глазах, значительно превзошел своего предшественника и по масштабам, и по эмоциональности оценок.

    Демидовский лицей
    Под стать величественному собору выглядел и соседний Демидовский юридический лицей – старейший вуз города. В начале XX века в этом здании, «типичном для Александровской эпохи», обучалось 800 студентов. Гордостью лицея была богатейшая библиотека, а также музей, где, кстати, хранился сюртук Пушкина с пуговицей, пробитой пулей Дантеса. К сожалению, в 1918 году многие сокровища лицея сгорели в пламени ярославского мятежа, а его здание уже не подлежало восстановлению.

    Стрелка
    «Один из живописнейших видов Поволжья», конечно, не утратил своей актуальности за прошедшие 100 лет. Тем не менее путеводители не советовали туристам любоваться здесь волжскими закатами. В те годы Стрелка служила приютом для ярославской голытьбы. Их шалаши да и сами «джентельмены удачи», в живописных позах почивавшие у костерков, создавали Стрелке репутацию «нехорошего» места.

    Которостная набережная (в те годы название было именно таким)
    Отсюда путешественникам открывался вид на Тугову гору – место героической битвы с монголо-татарами. Рядом располагался и «овраг Медведица», где, по преданию, Ярослав Мудрый убил медведя.

    Спасский монастырь
    Сто лет назад, как и сегодня, монахов здесь уже не было. С конца XVIII века монастырь был упразднен, превратившись в резиденцию ярославских архиеерев. Однако эта древняя крепость, выдержавшая осаду поляков, по-прежнему оставалась Меккой для паломников. Здесь пребывали мощи ярославских чудотворцев Федора, Давида и Константина, а также исцеливший многих образ Печерской Божией матери, начертанный на стене в храме под звонницей.

    Большая Линия
    Так в начале XX века именовалась нынешняя улица Комсомольская. В те годы это был торговый центр города, где располагались Гостиный двор, модные магазины и рестораны. Познакомиться c этой улицей надлежало не cтолько ради «шопинга», сколько для того, чтобы почувствовать бойкий характер купеческого Ярославля. При этом путеводители предупреждали туристов, что местные товары зачастую имеют весьма завышенные цены.

    Театр им. Ф. Г. Волкова
    В 1900 году именно здесь прошли торжества в честь 150‑летия русского театра, зачинавшегося Федором Волковым в Ярославле. Однако здание театра было тогда иным. Нынешний, «великолепный театр в стиле Empir», как говорили современники, появился ровно 100 лет назад – в 1911 году. Тогда же наш театр официально получил имя Федора Волкова.

    Бульвар
    Знакомый нам Казанский бульвар дореволюционные путеводители называли одним из красивейших в России. Здесь можно было послушать военный оркестр, посетить синематограф, а зимой покататься на коньках. Однако «… вечером, – предупреждал путеводитель, – порядочному семейству рискованно пройтись по бульвару, а особенно по садику при ресторане».

    Пробойная улица
    Под этим колоритным именем в начале XX века скрывалась современная улица Советская. В то время здесь располагались нарядные купеческие особняки, Мариинская гимназия и Коммерческое училище. Однако путеводитель предельно точно указывал на главную достопримечательность Пробойной улицы: «На углу Ильинской площади, за решеткой сада при доме Пастуховых, остатки сарая»… Недоумение гостей быстро сменялось благоговейным трепетом – ведь именно эта невзрачная постройка, по городской легенде, была первым русским театром Федора Волкова!

    Церковь Ильи Пророка
    Как и 100 лет назад, ни одна экскурсия в нашем городе не обходится без этого дивного храма, признанного символа Ярославля. И разве не чудо, что вплоть до наших дней здесь сохранились уникальные росписи XVII столетия, любуясь которыми мы можем перенестись не только на 100, но и на 300 лет назад?

    Древлехранилище
    Логичное завершение любого туристического маршрута – краеведческий музей. Однако в начале XX столетия далеко не каждый город мог похвастаться коллекцией, содержавшей свыше 9 тысяч памятников старины и охватывающей 10 столетий. Именно таким было собрание ярославского Древлехранилища, находившегося на Ильинской площади. В целом же в дореволюционном Ярославле существовало 7 различных музеев. Особенно путеводитель отмечал Естественно-исторический музей на Никитской улице (ныне ул. Салтыкова-Щедрина), где, между прочим, экспонировались «кости допотопных животных».

    По святыням и заводским цехам
    Туристам, имевшим в распоряжении 2 дня, рекомендовалось не терять времени даром и познакомиться с более отдаленными уголками города. Для удобства передвижения экскурсанты могли воспользоваться трамваем и, «взяв передаточный билет на Федоровскую в Толчково», полюбоваться из окна изумительными храмами, расположившимися по берегам Которосли, «американским мостом», а также громадным корпусом мельницы Вахрамеева.

    Надо сказать, что в списке местных достопримечательностей ярославские промышленные предприятия конкурировали даже с Толгским монастырем. При этом фабриканты не отказывали туристам в удовольствии ознакомиться с технологией производства. К примеру, на фабрике Дунаева гости могли увидеть, как из кряжей осины машинным способом изготавливаются шведские спички, а колокольный завод Оловянишниковых приглашал на захватывающее зрелище отливки колокола.

    Словом, туристам приходилось принимать поистине мучительное решение, выбирая среди множества заманчивых возможностей, а расторопным ярославцам оставалось пожинать плоды туристического бума и, конечно, набираться опыта на
    будущее.